Маленький Биарриц, а где-то даже лучше: рижское взморье глазами Георгия Иванова

В этом доме родилась Ирина Одоевцева, сюда она возвращалась вместе со своим мужем, поэтом Георгием Ивановым, отсюда они уезжали в Сосновое — нынешнюю Приедайне, где начиналось уже другое царство: сосны, песок, море, дачная праздность и та особая взморская жизнь, которая кажется легкомысленной только человеку, никогда всерьез не размышлявшему о купальных халатах, курортной моде и цене чашки чая. Одоевцева оставила нам берега Невы и Сены, но берегов Даугавы не написала; возможно, родина вообще хуже поддается мемуарам, потому что слишком многое в ней кажется само собой разумеющимся.

Зато Георгий Иванов к Риге присматривался взглядом приезжего — а приезжий, как известно, замечает в городе именно то, мимо чего местный житель проходит, негодуя на отсутствие культурной жизни. Его «Рижское взморье в августе», напечатанный в газете «Сегодня» в 1931 году, не столько курортный очерк, сколько маленькая комедия эмигрантского существования: здесь Довилль сравнивают с Ассерном, парижскую роскошь — с рижским довольством, а мировой кризис вполне мирно уживается со свиной отбивной, рюмкой водки и ледяным пивом. Это текст о том, как провинция пытается стать Европой и внезапно обнаруживает, что в некоторых отношениях она уже лучше Европы.   

НА РИЖСКОМ ВЗМОРЬЕ В АВГУСТЕ

…Море и впрямь шумит и плещет, пока я пишу эти беглые заметки.

Настоящее море у песчаных дюн, может быть, красивейшего в Европе рижского штранда. По крайней мере оно не уступает ни Остенде, ни Биаррицу и превосходит все нормандские и бретонские пляжи, включая и знаменитые Дьеп и Трувиль-Довилль.

Конечно, я имею в виду природные достоинства штранда, его удивительный песок, массу зелени, его живописность и длину.

В смысле нарядности и благоустройства Рижское Взморье, в сравнении с европейскими пляжами, конечно, очаровательная простушка в ситцевом платье и босиком рядом с модницами, одетыми у Пакэна.

Модницы, как известно, отнюдь не всегда бывают красавицами. Иногда они попросту рожи. Легендарный Довилль, где в сезоне каждый второй американский миллионер и каждый третий магараджа или мировая знаменитость, построен на болоте и не имеет ни одного дерева. Но Пакэн делает чудеса — выйдя из его ателье, уродка кажется красавицей. Низкий болотистый берег в длину всего пляжа и на треть километра в ширину покрыт восхитительным цветником. Отель «Normandie», где номер в сутки стоит от 300 франков и где живет добрая половина приезжих, восхитительно расположен над этим цветочным раем, и белое казино так просто, элегантно, так очаровательно, что вовсе не жалко заплатить 25 франков за голую чашку чая из удовольствия посидеть в его всегда прохладной зале, слушая удивительный джаз.

Но если убрать «туалет» — цветники, отели, казино, блестящую толпу, скачки, принца Уэлльского — что останется? Болотистый, голый берег, голый горизонт и скверный дождливый климат. Рижский штранд и где-нибудь во втором Ассерне прелестен, о том, чем бы он мог стать, можно только вздохнуть. Но для того, чтобы заводить цветники и казино из белого мрамора, надо сначала привлечь англичан и американцев. Дело нелегкое, но и не невозможное. Кто знает, может быть со временем штранд будет мировым курортом?

• • •

Не знаю, что думают об этих возможностях те, кому надлежит заботиться о благоустройстве и процветании Взморья, так сказать «отцы штранда» или его официальные опекуны. Но нарядная публика Майоренгофа и Эдинбурга явно не хочет довольствоваться скромным званием рижских дачников. Замашки большого курорта робко проступают то здесь, то там, вперемешку с патриархальной стариной. Забавно глядеть, как, отделенные платоническим «пограничным» столбом, на одной стороне плещутся в воде или вылеживаются на солнце простодушные, ничем не прикрытые тела, пользующиеся привилегией «женских часов», прекрасного пола из скромных дач и пансионов, а в десяти шагах, на другой, модницы из Эдинбургского проспекта и Морской уничтожают друг друга фасоном своих пижам и пестротой халатов своих спутников.

Кстати, о пижамах и халатах.

Я очень далек от мысли критиковать рижанок. Они носят свои туалеты очень грациозно, а хорошеньких женских лиц здесь куда больше, чем на рю де ла Пе. Но все-таки… Все-таки по большинству пижам видно, что они скроены… по последней выкройке модного журнала. Увы, мадам, не верьте слепо модным журналам!

Помилуйте, ответят мне, ведь в журналах печатают снимки с моделей модных домов, это Пату, это Лелонг.

Совершенно верно, но вот как раз перед приездом в гостеприимную Ригу мне пришлось побывать в Пари-пляже в воскресный день. А в Пари-пляже в конце июня, начале июля, на «конец недели», наезжает «весь Париж» — Париж скачек, ресторанов, Булонского леса, премьер, вернисажей и пр. и пр. И то, что портные изобрели и журналы лансировали для предстоящего купального сезона, там появляется уже в отобранном виде.

Так вот, должен огорчить очаровательных рижанок: не то, совсем не то… Во-первых, проще. Во-вторых, скромнее. В-третьих, целесообразнее. А в-четвертых… в-четвертых, в пижамах гуляют только на берегу моря — на самом берегу.

То же относится и к мужским халатам: халат надевают в кабине и сбрасывают, входя в море, чтобы, выйдя из воды, снова его надеть.

Цвета все больше «никакие» — серый, голубоватый, песочный…

Господин средних лет в пенсне на носу и с лысиной, в халате такого колера, точно его расписывали десять обезумевших футуристов, под руку с подругой жизни в пижаме, расшитой хризантемами, поджидающий на довольно-таки свежей погоде, на вокзале, гостей к вечернему чаю, — картина чисто местная. В оригинальности ей отказать нельзя, но не скажу, что эстетически она была совершенна. К тому же и бронхит недолго схватить.

• • •

Я живу на Взморье уже две недели и, кажется, успел ознакомиться со всеми его аттракционами. Мне показали прелестную мадам N, меня представили еще более прелестной мадам NN. Я был на чае в самом элегантном местном кафе и там меня, как и всех остальных, поили и кормили не тем, что я хочу, а, как бедных детей на благотворительной елке, полным комплектом напитков и сладостей заранее установленного и для всех одинакового образца.

Был я и в ночном баре, где рижане «прожигают жизнь», и был приятно удивлен, узнав, что прожигать жизнь можно, заказав свиную отбивную и рюмку водки. В Париже этого не полагается.

Там в самой маленькой ночной «буатке» нельзя сесть за стол, не заказав шампанского, которое, несмотря на отсутствие пошлин, стоит в местах, предназначенных «для господ», не менее 300 франков.

То же самое шампанское, правда, будет стоить 40 франков, но только пожалуйте пить его в шоферское кафе. Конечно, шампанское можно вообще не пить, но ведь дело не в нем — решительно все за границей делится на «для господ» и «для улицы», и хотите вы или нет, выбор делает за вас жизнь. Так происходит внешняя деклассация, предтеча внутренней.

Кажется, русские рижане недостаточно ценят, привыкнув к ней, атмосферу скромного довольства, в которой они живут. Но приезжего русского она поражает. Как на взморском дачном поезде, здесь отсутствует первый класс — роскошь больших столиц, зато во сколько раз доступней здесь «второй»! Когда я высказывал эту мысль коренным рижанам, они морщились, негодовали и кляли местную культурную жизнь, в которой они «задыхаются». Разговор, как полагается, происходил за завтраком, лососина была прекрасна, камбала того лучше. Рижане морщились и негодовали, один из них в подкрепление доводов о затхлости рижского воздуха и отсутствии интеллектуальных радостей в латвийской столице торжественно подтвердил, что он больше года не пил настоящего вина: «Все пиво да водка, проклятое пиво да водка».

Я живо представил себе счастливое бытие таких же русских интеллигентов в «городе-светоче», пьющих в бианкурских столовках сколько угодно настоящего французского вина и даже нередко на нем спивающихся, вспомнил их полную интеллектуального подъема жизнь шоферов и чернорабочих, отхлебнул «проклятого» ледяного пива и промолчал.

• • •

Балтийский ветер шумит ветками сосен и морской зыбью. Если он дует к берегу, море сразу теплеет и купальщики, как утки, часами плещутся в нем, не желая уходить. Но ветер меняется, вода сразу становится ледяной — 12 градусов, окунуться, ахнуть и обратно на берег.

Старуха билетерша собирает плату за шезлонги. 12 сантимов? Дорого. На Елисейских полях стоит ровно половину.

«Банкрутчики» в ослепительных халатах щурятся на воду, дымят кепстеном и бросают ленивые замечания о «кошмаре» банковских дел. Выражение их глаз непроницаемо, что они думают про себя — неизвестно.

Граммофон играет где-то танго: модницы готовятся к очередной «тала» (с пивом и отбивной) и репетируют сложные «па».

Старайтесь, старайтесь, прелестные рижанки, помните, что только одно маленькое «па» отличает вас от парижанки.

Георгий Иванов.

Мы вышли из комнаты душной
На воздух томящий и сладкий;
Глядели семьей равнодушной
С балкона лиловые братки.

Звучали морские свирели,
Метались рубины по брызгам…
Мы долго бродили без цели
Меж камней на береге низком.

О, кружево Вашего платья —
Так нежно, так дымчато-тонко,
Как газ у подножья распятья,
Как греза в молитве ребенка.

Огнем неземных откровений
Сияли закатные дали,
И копья неясных томлений
Отверстую душу пронзали.

Зари огнецветной порфира
Бледнела, медлительно блекла…
И стало туманно и сыро.
Мы — спрятались снова за стекла.