Видео
В мире
Владислав Крапивин был одним из главных, если не главным советским писателем нашего детства. Иностранных было много, даже тогда, а среди советских он был единственным, кто касался наших настоящих проблем.
Я его видел в последний раз ровно сорок лет назад: он приезжал с редколлегией «Пионера» в нашу 77-ю спецшколу, где учился сын Евгения Шабельника, главного художника этого издания. И это было для меня тогда огромное событие, и посетить его сейчас в Екатеринбурге — тоже. Он мало переменился — только поседел, естественно. Правильно говорят, что когда человек занят своим делом — это в зачет жизни не идет.
«Переворачивался на воде регулярно»
— Со мной собиралась прилететь одна девушка из «Каравеллы» (детский отряд в Екатеринбурге со спортивными и творческими направлениями, созданный Крапивиным в 1961 году. — Ред.). Она в тринадцать лет написала вам письмо, что у нее по ложному обвинению посадили мать и они с младшим братом остались вдвоем. Вы позвали ее к себе, и они с братом жили у вас, пока мать не выпустили.
— Я знаю, о ком вы.
— А на днях у нее был обыск в «Открытой России» и забрали телефон.
— И это знаю.
— И вот я думаю: ведь эти, у которых обыски, и другие, которые выходят на площадь, — они же выросли на вас. Это вы их такими сделали?
— Нет. Во-первых, это хождение на площадь напоминает мне со стороны оппозиции игру в поддавки. Они идут туда, чтобы их затащили в автозак или, что хуже, намяли бока. Они из этого исходят с самого начала. Какой смысл? Тут какой-то ложный выбор: если ты не хочешь, чтобы тебе нахлобучили, ты остаешься дома и считаешься предателем.
А во-вторых, я не учил в «Каравелле» никакой особой несгибаемости — иначе у меня была бы секта, в чем меня и обвиняли довольно часто. Секта всегда возникает вокруг учителя, который проповедует мораль. А я учил строить корабли, и только. И ходить на этих кораблях. И снимать об этом кино. Ну — немного еще журналистике.
— Секта возникает там, где дети считают учителя полубогом.
— А может, они меня и считали полубогом, и ничего плохого в этом нет. Всякий настоящий учитель для детей должен быть существом немного инопланетным или, во всяком случае, особенным.
— Вы много времени проводили в «Каравелле»?
— Лет до сорока — почти каждый день, потом — через день… «Каравеллу» регулярно пытались закрыть, но за мной стоял «Пионер», его главный редактор Фурин, который сделал нас официальной флотилией журнала. Так что когда в очередной раз возникали разговоры о том, что я подвергаю детей риску — а я понимал, что за любой несчастный случай с меня снимут голову, и технику безопасности соблюдал неукоснительно, — за нас вступался ЦК ВЛКСМ.
— То есть вы ни разу не перевернулись на воде?
— Как — ни разу? Я переворачивался регулярно, и все переворачивались. Для обучения это штатная ситуация.
Травля — самое заразительное состояние
— Что в идеале требуется от педагога?
— Сострадание. Это вообще главный дефицит в сегодняшней России, да и в мире, — эмпатия.
— Помните «Чучело»?
— Конечно.
— Эта ситуация поправима? То есть, грубо говоря, если в классе травят ребенка — можно это выправить?
— Когда доходит до такого, девочку или мальчика надо увозить, перемещать в другой коллектив. Там это скорей всего не повторится. Вообще имейте в виду, что чаще всего такая ситуация выгодна учителям, они в лучшем случае спускают ее на тормозах, а в худшем доводят до нее сами. Потому что, когда все травят одного, их энергия протеста не направляется вверх, на учителя. Такой класс очень управляем. Как вы понимаете, это не только школы касается.
Остановить это можно только на самых ранних стадиях, потому что травля — самое заразительное состояние, оно перекидывается, как пожар. И вот таких учителей — которые сознательно разжигают травлю, или не сочувствуют травимым, или вообще хамят детям — я бы ссылал на Сахалин.
— Вы хотя бы примерно представляете, сколько написали?
— Никогда не считал. Думаю, порядка 50 повестей… или уже 70? Романов около 30. Лучшее время было, когда я после шестидесяти ушел из «Каравеллы» — просто потому, что остеохондроз, болезнь хоть и не тяжелая, но противная, лишил меня возможности переносить большие нагрузки. Когда мне поставили диагноз, появилось свободное время — впервые в жизни, я довольно быстро написал большой роман-трилогию «Острова и капитаны». Плюс несколько вещей, непохожих на прежние.
— И что из этого любите больше всего?
— Все. Мы же договаривались на честный разговор. Про меня регулярно пишут, что я повторяюсь, и это правда. Но некоторые истины не грех повторить. Всех, кому надоело, могу утешить: лет примерно в 75 я решил остановиться. Закончил «Переулок капитана Лухманова» и сказал себе, что эта вещь — последняя.
Я и сейчас пишу, потому что вовсе от этого воздержаться не могу. Но если пытаться действительно выбрать одну вещь — сейчас мне больше всего нравятся «Трое с площади Карронад».
«Со Стругацким толкались животами»
— С кем вы дружили из фантастов и кого из них любите?
— В молодости много читал Ефремова, а потом, конечно, Стругацкие были и остались номером один. По масштабу проблем, по силе письма. Я больше всего люблю «Град обреченный», хотя среди фанов и принято было говорить, что «братья пошли не туда».
Для меня художник начинается с того момента, когда он «пошел не туда» — то есть перестал эксплуатировать ранние свои удачи. Когда нахваливают «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу» — это уже банальный вкус, в общем. Даже «Пикник», при всей своей серьезности, общее место. Для меня все начинается с «За миллиард лет до конца света», а дальше по нарастающей. Ровно те вещи, которые писать было труднее всего.
— Вы их знали?
— С Аркадием даже дружил. Мы познакомились на «Аэлите» (старейшая литературная премия в области фантастики. — Ред.). Некоторое время толкались немалыми своими животами, повторяя: «А ты кто такой?» — «А ты кто такой?!» Потом пошли заливать это дело коньяком и скрепили дружбу довольно основательно.
— Как вы воспринимаете Ельцина? Он же вас награждал еще в бытность свердловским первым секретарем.
— Неоднозначно воспринимаю. Знаете такое слово универсальное? Ельцин по типажу своему был то, что называется «прогрессивный секретарь обкома». Это был его потолок. Да, Ельцин награждал меня… и больше мы не виделись.
У меня с ним вышло примерно как с Астрид Линдгрен. На каком-то московском конгрессе меня к ней подвели, она взяла мою лапу двумя сухими ручками и через полминуты наверняка обо мне забыла.
— К Ройзману вы тоже неоднозначно?
— Ройзман — человек энергичный, честный. На его должности этого совершенно достаточно.
«Всю жизнь боялся»
— А нет у вас чувства надвигающейся катастрофы?
— Покажите мне человека, у которого сейчас его нет.
— Война?
— Война маловероятна, в ядерные времена слишком много сдерживающих факторов. Нет, мне кажется, рванет со стороны климата — посмотрите, сколько ураганов в Штатах, что делается с Мировым океаном, какие вспышки на Солнце. Ну, и на людях как-то все это сказывается — многие выживают из ума стремительно и с удовольствием.
— В «Колыбельной для брата» есть такая фраза — «Зеленый павиан Джимми». Она помогает не разреветься. Я много раз проверил, она действует.
— Точно.
— Это НЛП или вы сами ее придумали?
— Придумал сам, но подслушал много детских заклинаний на эту тему и, что называется, синтезировал.
— А нету у вас фразы, чтобы вовремя набраться храбрости?
— Понимаете, если бы я знал такую фразу… Я ведь всю жизнь боялся, никогда этого не стеснялся. За детей боялся. За корабли. Иногда с балкона смотрю, как «Каравелла» выходит в поход, — и все равно боюсь. Так что такая фраза очень мне пригодилась бы, хотя… Русский народ в принципе именно для этой цели придумал некоторые выражения. И если женщины выйдут, я с вами поделюсь.
— Со мной собиралась прилететь одна девушка из «Каравеллы» (детский отряд в Екатеринбурге со спортивными и творческими направлениями, созданный Крапивиным в 1961 году. — Ред.). Она в тринадцать лет написала вам письмо, что у нее по ложному обвинению посадили мать и они с младшим братом остались вдвоем. Вы позвали ее к себе, и они с братом жили у вас, пока мать не выпустили.
— Я знаю, о ком вы.
— А на днях у нее был обыск в «Открытой России» и забрали телефон.
— И это знаю.
— И вот я думаю: ведь эти, у которых обыски, и другие, которые выходят на площадь, — они же выросли на вас. Это вы их такими сделали?
— Нет. Во-первых, это хождение на площадь напоминает мне со стороны оппозиции игру в поддавки. Они идут туда, чтобы их затащили в автозак или, что хуже, намяли бока. Они из этого исходят с самого начала. Какой смысл? Тут какой-то ложный выбор: если ты не хочешь, чтобы тебе нахлобучили, ты остаешься дома и считаешься предателем.
А во-вторых, я не учил в «Каравелле» никакой особой несгибаемости — иначе у меня была бы секта, в чем меня и обвиняли довольно часто. Секта всегда возникает вокруг учителя, который проповедует мораль. А я учил строить корабли, и только. И ходить на этих кораблях. И снимать об этом кино. Ну — немного еще журналистике.
— Секта возникает там, где дети считают учителя полубогом.
— А может, они меня и считали полубогом, и ничего плохого в этом нет. Всякий настоящий учитель для детей должен быть существом немного инопланетным или, во всяком случае, особенным.
— Вы много времени проводили в «Каравелле»?
— Лет до сорока — почти каждый день, потом — через день… «Каравеллу» регулярно пытались закрыть, но за мной стоял «Пионер», его главный редактор Фурин, который сделал нас официальной флотилией журнала. Так что когда в очередной раз возникали разговоры о том, что я подвергаю детей риску — а я понимал, что за любой несчастный случай с меня снимут голову, и технику безопасности соблюдал неукоснительно, — за нас вступался ЦК ВЛКСМ.
— То есть вы ни разу не перевернулись на воде?
— Как — ни разу? Я переворачивался регулярно, и все переворачивались. Для обучения это штатная ситуация.
Травля — самое заразительное состояние
— Что в идеале требуется от педагога?
— Сострадание. Это вообще главный дефицит в сегодняшней России, да и в мире, — эмпатия.
— Помните «Чучело»?
— Конечно.
— Эта ситуация поправима? То есть, грубо говоря, если в классе травят ребенка — можно это выправить?
— Когда доходит до такого, девочку или мальчика надо увозить, перемещать в другой коллектив. Там это скорей всего не повторится. Вообще имейте в виду, что чаще всего такая ситуация выгодна учителям, они в лучшем случае спускают ее на тормозах, а в худшем доводят до нее сами. Потому что, когда все травят одного, их энергия протеста не направляется вверх, на учителя. Такой класс очень управляем. Как вы понимаете, это не только школы касается.
Остановить это можно только на самых ранних стадиях, потому что травля — самое заразительное состояние, оно перекидывается, как пожар. И вот таких учителей — которые сознательно разжигают травлю, или не сочувствуют травимым, или вообще хамят детям — я бы ссылал на Сахалин.
— Вы хотя бы примерно представляете, сколько написали?
— Никогда не считал. Думаю, порядка 50 повестей… или уже 70? Романов около 30. Лучшее время было, когда я после шестидесяти ушел из «Каравеллы» — просто потому, что остеохондроз, болезнь хоть и не тяжелая, но противная, лишил меня возможности переносить большие нагрузки. Когда мне поставили диагноз, появилось свободное время — впервые в жизни, я довольно быстро написал большой роман-трилогию «Острова и капитаны». Плюс несколько вещей, непохожих на прежние.
— И что из этого любите больше всего?
— Все. Мы же договаривались на честный разговор. Про меня регулярно пишут, что я повторяюсь, и это правда. Но некоторые истины не грех повторить. Всех, кому надоело, могу утешить: лет примерно в 75 я решил остановиться. Закончил «Переулок капитана Лухманова» и сказал себе, что эта вещь — последняя.
Я и сейчас пишу, потому что вовсе от этого воздержаться не могу. Но если пытаться действительно выбрать одну вещь — сейчас мне больше всего нравятся «Трое с площади Карронад».
«Со Стругацким толкались животами»
— С кем вы дружили из фантастов и кого из них любите?
— В молодости много читал Ефремова, а потом, конечно, Стругацкие были и остались номером один. По масштабу проблем, по силе письма. Я больше всего люблю «Град обреченный», хотя среди фанов и принято было говорить, что «братья пошли не туда».
Для меня художник начинается с того момента, когда он «пошел не туда» — то есть перестал эксплуатировать ранние свои удачи. Когда нахваливают «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу» — это уже банальный вкус, в общем. Даже «Пикник», при всей своей серьезности, общее место. Для меня все начинается с «За миллиард лет до конца света», а дальше по нарастающей. Ровно те вещи, которые писать было труднее всего.
— Вы их знали?
— С Аркадием даже дружил. Мы познакомились на «Аэлите» (старейшая литературная премия в области фантастики. — Ред.). Некоторое время толкались немалыми своими животами, повторяя: «А ты кто такой?» — «А ты кто такой?!» Потом пошли заливать это дело коньяком и скрепили дружбу довольно основательно.
— Как вы воспринимаете Ельцина? Он же вас награждал еще в бытность свердловским первым секретарем.
— Неоднозначно воспринимаю. Знаете такое слово универсальное? Ельцин по типажу своему был то, что называется «прогрессивный секретарь обкома». Это был его потолок. Да, Ельцин награждал меня… и больше мы не виделись.
У меня с ним вышло примерно как с Астрид Линдгрен. На каком-то московском конгрессе меня к ней подвели, она взяла мою лапу двумя сухими ручками и через полминуты наверняка обо мне забыла.
— К Ройзману вы тоже неоднозначно?
— Ройзман — человек энергичный, честный. На его должности этого совершенно достаточно.
«Всю жизнь боялся»
— А нет у вас чувства надвигающейся катастрофы?
— Покажите мне человека, у которого сейчас его нет.
— Война?
— Война маловероятна, в ядерные времена слишком много сдерживающих факторов. Нет, мне кажется, рванет со стороны климата — посмотрите, сколько ураганов в Штатах, что делается с Мировым океаном, какие вспышки на Солнце. Ну, и на людях как-то все это сказывается — многие выживают из ума стремительно и с удовольствием.
— В «Колыбельной для брата» есть такая фраза — «Зеленый павиан Джимми». Она помогает не разреветься. Я много раз проверил, она действует.
— Точно.
— Это НЛП или вы сами ее придумали?
— Придумал сам, но подслушал много детских заклинаний на эту тему и, что называется, синтезировал.
— А нету у вас фразы, чтобы вовремя набраться храбрости?
— Понимаете, если бы я знал такую фразу… Я ведь всю жизнь боялся, никогда этого не стеснялся. За детей боялся. За корабли. Иногда с балкона смотрю, как «Каравелла» выходит в поход, — и все равно боюсь. Так что такая фраза очень мне пригодилась бы, хотя… Русский народ в принципе именно для этой цели придумал некоторые выражения. И если женщины выйдут, я с вами поделюсь.
Дмитрий БЫКОВ, "Собеседник".
