Иран: крах режима вероятен — демократия нет

Нам вновь напомнили, что некомпетентность клерикального режима в управлении страной может сравниться лишь с его талантами в плане репрессий и массовых убийств. Более того, события ещё раз показали: хотя подавляющее большинство иранцев досыта наелись теократией и способно проявлять невероятную храбрость, но они по-прежнему не могут победить государство. Стратегия выживания режима проста и беспощадна: убить столько людей, и настолько быстро, чтобы запугать остальных и заставить их подчиниться.

Мы снова увидели, что оппозиция в изгнании остаётся в состоянии раздробленности, её лидеры часто не имеют опыта организации гражданского сопротивления и, что ещё печальнее, не осознают, до какой степени режим готов убивать собственных граждан. Мы стали свидетелями того, как люди, известные своим патриотизмом, дошли до такого отчаяния, что некоторые теперь открыто говорят, что приветствовали бы иностранное военное вмешательство — хотя у нас нет надёжного способа понять, насколько широко распространены такие настроения. И вновь стало ясно, что иранцы не могут рассчитывать на президента США — или любую другую иностранную державу — в защите от массовых убийств, сколь бы щедро те ни расточали недвусмысленные и многократные обещания.

На момент написания этих строк Исламская Республика при помощи массовых убийств и фактически введением военного положения заставила улицу замолчать. Чтобы скрыть масштабы насилия и парализовать способность граждан организовываться или общаться с внешним миром, режим отключил интернет и пытается нарушить работу Starlink. Продолжают поступать сообщения о рейдах сил безопасности по домам и квартирам с целью снятия спутниковых антенн, а на блокпостах обыскивают телефоны граждан в поисках изображений, документирующих бойню.

Несмотря на это, продолжают просачиваться изображения и видео, на которых силы режима совершают ужасающие убийства — в том числе с использованием тяжёлых пулемётов, — а также фотографии тел, сложенных в моргах. Растёт число свидетельств очевидцев и рассказов медицинских работников — некоторые из них уже за пределами страны, другие смогли сделать редкие международные звонки. Правозащитные организации подтвердили личности почти 4000 убитых гражданских лиц, а достоверные сообщения предполагают, что реальное число может быть в три—пять раз выше, приближаясь к 20 000 мужчин, женщин и детей, убитых за считанные дни. Эта цифра даже не учитывает гораздо большее число безоружных гражданских лиц, оставшихся навсегда инвалидами, — часто им намеренно стреляли в глаза или в пах — методы, давно предпочитаемые аппаратом безопасности режима, который также совершал рейды по больницам, чтобы вылавливать и задерживать раненых.

Если всего было мало, режим требует оплатить расходы на эти убийства. Семьи, которые находят тела своих близких, осматривая сотни трупов в моргах, вынуждены платить так называемый «налог на пули», чтобы забрать останки для захоронения — если только они не соглашаются ложно заявить, что погибший был членом «Басидж Сопротивления» (добровольческого военизированного формирования, связанного с Корпусом стражей исламской революции, КСИР) и убит «бунтовщиками».

Режим грубой силой загнал людей обратно в дома. Но вечно продолжаться так не может.

Почему статус-кво не может сохраниться

Репрессии, возможно, заставили улицы замолчать, но не восстановили равновесие. Это восстание не возникло на пустом месте. Его спровоцировал очередной резкий обвал национальной валюты — знакомое потрясение, который на этот раз вывел на улицы торговцев на базаре. Незадолго до этого появились сообщения, что один из крупнейших частных банков Ирана фактически обанкротился и был «спасён» путём поглощения более крупным государственным учреждением. Это был просто спектакль. На самом деле вся банковская система Ирана неплатёжеспособна, её балансы поддерживаются фикцией, а не активами.

Проведя восемь лет заключения в печально известной тюрьме Эвин рядом с инсайдерами режима — включая высокопоставленных чиновников, хорошо связанных бизнесменов и банкиров — я получил превосходное образование о том, как работает эта система. В Иране нет реальной системы кредитных историй, поэтому крупные кредиты почти исключительно обеспечиваются закладными на недвижимость. Со временем политически связанные заёмщики отточили схему: они подкупали оценщиков, чтобы те завышали стоимость имущества — иногда в десять раз, — получали огромные кредиты, а когда наступал срок погашения, просто передавали имущество банку. Банк затем продавал эти токсичные активы другому банку с бумажной прибылью, которую фиксировал в отчётах. Второй банк знал, что покупает мусор, но играл в ту же игру наоборот — сбрасывал свои токсичные закладные и фиксировал ещё одну фиктивную прибыль.

В итоге получилась замкнутая пирамида, которую поддерживает взаимный обман и соучастие регуляторных органов. Эта практика разрослась за последние 15 лет и стала гораздо масштабнее, чем в этом упрощённом описании. И это всего лишь банковская система. Большая часть остальной экономики Ирана точно так же поражена глубинной коррупцией и плохим управлением.

Это экономическое гниение отражает столь же глубокий кризис управления. За последние два десятилетия верховный лидер Али Хаменеи систематически заменял ещё что-то понимавших технократов и опытные военные кадры на своих лизоблюдов, ценя лояльность выше компетентности. Результат — классическая какистократия: именно в тот момент, когда страна сталкивается с экзистенциальными вызовами, те, кому поручено ими управлять, являются наименее подходящими из возможных.

В Иране заканчивается вода. Электросеть выходит из строя. Государство с трудом обеспечивает базовые товары, не говоря уже о преодолении международной изоляции или снижении инфляции. Годы режим оправдывал эти провалы, указывая на единственный оставшийся столп легитимности: безопасность. Этот столп теперь тоже рухнул. Унизительный исход недавней 12-дневной ирано-израильской войны уничтожил последний остаток неявного общественного договора режима.

Сегодня общепризнано, что около 80% иранцев считают систему нелегитимной. В лучшем случае 20% можно считать её сторонниками — и даже среди них немногие готовы убивать своих сограждан ради сохранения режима. В стране с примерно 93 миллионами жителей почти 80 миллионов фактически удерживаются в заложниках небольшим жестоким меньшинством.

Это не стабильность.

Почему 1979 год — неверная аналогия

В первые дни массовых протестов многие наблюдатели предсказывали скорый крах режима. После того как государство вновь сумело запугать людей и очистить улицы, анализ начал смещаться в противоположную сторону, подчёркивая стойкость режима и то, насколько сегодняшний момент отличается от 1979 года, когда был свергнут Мохаммад Реза Шах Пехлеви.

Во многих отношениях эти различия реальны. Шах, при всех своих политических неудачах, в конечном итоге предпочёл покинуть Иран, а не цепляться за власть посредством массовых убийств. Клерикальный истеблишмент и КСИР не испытывают подобных угрызений совести. В 1979 году оппозиция также была гораздо более единой и организованной, чем сегодня. Аналитики также отмечают, что многие высокопоставленные чиновники при шахе смогли найти убежище на Западе и возобновить профессиональную жизнь после потери власти, тогда как сегодняшние чиновники Исламской Республики — многие с кровью на руках — бежать некуда, и поэтому они воспринимают борьбу в экзистенциальных терминах: убить или быть убитым.

Всё это в целом верно. Но упущено самое важное различие.

Режим шаха, при всех своих политических недостатках, был компетентен по региональным стандартам. Иран конца 1970-х был экономически динамичным, активно участвовал в международных делах и пользовался широким уважением. Он не было государством-изгоем, истощённым санкциями, институционализированной коррупцией и системным плохим управлением.

Сегодняшняя Исламская Республика является полной противоположностью шахского Ирана. Сравнение с 1979 годом поэтому не просто неполное — оно вводит в заблуждение. Ситуация в Иране сейчас не похожа на то, что было при монархии в её последние годы. Но режим, потерявший компетентность, легитимность и доверие — внутри страны и за рубежом, — не может бесконечно заменять управление чистым насилием.

Исламская Республика исчерпала все ресурсы и не сможет удерживаться, по крайней мере в нынешнем виде, долгое время.

Центральный фактор: конец эры Хаменеи

Все последующие сценарии зависят от одного решающего фактора: уйдёт ли Али Хаменеи со сцены — и когда.

Реальные перемены в Иране не наступят, пока Хаменеи остаётся у руля. С момента вступления в должность верховного лидера в 1989 году он неоднократно и убедительно демонстрировал, что не допустит сколько-нибудь значимой политической эволюции в Исламской Республике, не говоря уже о демократической трансформации страны. Сталкиваясь с внутренним давлением, экономическим крахом или международной изоляцией, его ответ всегда был одинаков: подавлять, убирать, сажать в тюрьму или убивать — всё, что требуется для сохранения статус-кво, который определяет только он сам, даже когда этот статус-кво становится явно неустойчивым.

Хаменеи систематически устранял или нейтрализовывал каждую фигуру в системе, проявлявшую признаки независимой власти или реформаторских амбиций. Президенты, министры, клирики, технократы и командиры усвоили один и тот же урок: гибкость — это нелояльность; компетентность вторична по отношению к послушанию. Какистократия, которая теперь является ликом Исламской Республики, — не случайность, а прямой продукт философии правления Хаменеи.

Иран уже живёт в тени пост-хаменеевского порядка. В 86 лет верховный лидер, по сообщениям, проводит большую часть времени в укрытии после недавних израильских ударов, уничтоживших высшее военное руководство. Планирование преемственности уже давно — но интенсивно — занимает политическую систему. Неизвестно только, когда произойдёт смена. А это решающий момент.

Продолжительная сумеречная фаза — с убывающей властью, но продолжающимся выживанием — вероятно, усилит репрессии, стимулирует осторожность элит и отложит серьёзные расколы внутри режима. Напротив, внезапный уход Хаменеи — естественными причинами или иным путём — станет настоящей точкой перелома. Это не гарантирует демократических перемен, но устранит самого эффективного игрока с правом вето против них.

Пост-хаменеевский Иран изменит политический контекст, в котором действуют все остальные переменные.

Что будет дальше — и от чего это зависит

Вопрос поэтому не в том, сможет ли Исламская Республика вернуться к прежнему статус-кво — она не сможет, — а в том, что заменит нынешний тупик, сколько продлится эта фаза и какой ценой. Крах режима в нынешнем виде теперь кажется более вероятным, чем его выживание как функционирующего государства. Однако появление демократического Ирана остаётся далеко не очевидным. Между этими двумя исходами лежит крайне нестабильная и опасная промежуточная зона.

Многое будет зависеть от четырёх факторов.

Иностранное вмешательство

Будут ли и как США и другие внешние акторы решат вмешаться — это сформирует, но не определит траекторию Ирана. Ограниченные военные удары сами по себе вряд ли свергнут режим, особенно без более широкой политической стратегии. Наземное вторжение маловероятно, а список достижений США по установлению демократии силой не внушает оптимизма. Более того, было бы ошибкой предполагать, что приоритеты Вашингтона совпадают с чаяниями иранского народа. Решения президента Дональда Трампа будут определяться прежде всего личными и политическими расчётами, затем — воспринимаемыми интересами США. Сделка с элементами существующего режима — или с сильной фигурой, вышедшей из КСИР, — в обмен на уступки по нефти, региональным вопросам или ядерному сдерживанию остаётся вполне возможной. Такое развитие может устроить эту администрацию, но мало что даст иранскому народу и вряд ли принесёт настоящую стабильность.

Поведение оппозиции

Символическая популярность — это не то же самое, что таланты организатора. Хотя такие фигуры, как Реза Пехлеви, сын покойного шаха и наследный принц, явно привлекают внимание и вызывают эмоциональный отклик у части населения, оппозиция в целом остаётся раздробленной и разделённой глубоким недоверием. Оппозиция за рубежом, в частности, не имеет опыта руководства устойчивым гражданским сопротивлением. Более того, реальное положение Пехлеви внутри Ирана после мобилизации, закончившейся массовыми репрессиями, остаётся неясным. Многие откликнулись на его призыв к протестам только для того, чтобы столкнуться с резнёй. Укрепил ли этот опыт его авторитет или ослабил — неизвестно, но второе кажется гораздо более вероятным. Также невозможно определить, сколько из тех, кто скандировал его имя, делали это из искренних политических убеждений, а сколько — просто чтобы усилить самый громкий доступный голос оппозиции в момент отчаяния. Внутри Ирана — и в диаспоре тоже — существует большая группа, чья главная политическая позиция — не приверженность конкретному лидеру, а убеждение, что почти что угодно лучше нынешнего режима.

Контроль над информацией и связь

Мужество без координации не может масштабироваться. Способность режима отключать интернет, нарушать спутниковую связь и разрывать связи между городами и регионами остаётся одним из самых мощных его инструментов. Устойчивая мобилизация, общенациональные забастовки и коллективные действия зависят от коммуникации. Пока государство сохраняет почти полный контроль над потоками информации, народные движения будут с трудом превращать гнев в устойчивое давление.

Динамика элит внутри самого режима

Исламская Республика не монолитна. Изнутри она похожа на систему патронажа, в которой фракции соревнуются прежде всего за ресурсы и выживание. Однако история показывает, что при экзистенциальной угрозе эти фракции смыкают ряды и координируют репрессии. Серьёзные перемены потребуют расколов в жёстком ядре режима — особенно в службах безопасности. Такие расколы маловероятны, пока инсайдеры считают, что у них нет выхода и будущего за пределами системы. Но если эти расчёты изменятся, баланс может сместиться очень быстро.

Где лежит настоящая надежда на демократический Иран

Если Иран должен выйти из этого кризиса настоящей демократией — а не Исламской Республикой с другим лидером, военным диктатором или иной авторитарной конструкцией, — то источник этой трансформации важен не меньше, чем её сроки.

Самая надёжная надежда на демократический Иран находится внутри страны — среди гражданских активистов, профсоюзных организаторов, студентов, профессионалов, женских групп и реформаторски настроенных инсайдеров, которые понимают, как на самом деле функционирует Иран. Десятилетия коррумпированного правления и репрессий сделали Иран сверхзапутанной системой. Любая успешная демократическая трансформация потребует глубокого знания политической экономики страны, её элитных сетей, бюрократии и — самое главное — способности обеспечить хотя бы пассивное сотрудничество значительной части государственного и силового аппарата. Это невозможно организовать из-за рубежа.

Хотя оппозиционные фигуры в изгнании могут усиливать голоса, привлекать международное внимание и помогать координировать внешнее давление, им не хватает глубинных знаний и понимания рычагов, необходимых для управления такой огромной и разнообразной страной. Ещё важнее, что вряд ли лидеры диаспоры смогут самостоятельно завоевать лояльность — или даже подчинение — иранской бюрократии или армии.

В идеальном мире демократические силы внутри Ирана и их сторонники за рубежом работали бы в тесной координации: внутренние акторы обеспечивали бы легитимность, организацию и преемственность, а внешние — ресурсы, защиту и дипломатический рычаг. Вместе они могли бы раскрыть огромный политический, экономический и международный потенциал Ирана.

Но Иран пока очень далёк от этой точки.

Опасный интеррегнум

Исламская Республика в том виде, в каком мы её знаем, не может существовать долго. Однако её крах или трансформация не гарантирует освобождения. Иран вступает не в финальную стадию революции, а в опасное междуцарствие — период, когда жестокость доказала свою эффективность, легитимность испарилась, а будущее остаётся остро оспариваемым.

Трагедия не в том, что иранцам не хватает мужества. Трагедия в том, что одного мужества недостаточно.

Об авторе: 

Сиамак Намажи (1971 г.р.) — ирано-американский бизнесмен, консультант, бывший узник совести и один из самых долго удерживавшихся американских заложников в Иране. 1994–1996 — работал в Министерстве жилищного строительства и градостроительства Ирана (Тегеран). 1998 — основал консалтинговую компанию Future Alliance International (Вашингтон, округ Колумбия), специализировавшуюся на оценке рисков ведения бизнеса в Иране.

Позже занимал должность управляющего директора в семейной консалтинговой фирме Atieh Bahar Consulting, которая помогала иранским компаниям устанавливать связи с иностранными фирмами.

Работал на руководящих должностях, консультируя крупные международные компании по вопросам входа на рынок, управления рисками, общественными связями и стратегией в США, на Ближнем Востоке и в Африке.

Автор глав в шести книгах по энергетике и геополитике, частый комментатор в СМИ.