Уроженец Латвии, патриот Кулдиги — поэт Третьяков

Отец будущего поэта, Михаил Константинович, был учителем математики. Преподавал в Балтийской учительской семинарии. Мать — Эльфрида Меллер — по происхождению немка, после замужества приняла православие и новое имя — Елизавета. Когда мальчик подрос, родители переехали в Ригу. Сергей поступил в Александровскую гимназию, которая находилась на месте нынешней Музыкальной академии на улице Кришьяна Барона. Гимназию юноша из провинции заканчивает с золотой медалью. К этому времени относятся и первые стихи. В книге «15 лет русского футуризма», составленной Алексеем Крученых в 1928 году, Третьяков вспоминает о юности. «Первый язык, которым я владею, — латышский. Вместо «сперва» я говорю «папрежде», ибо по–латышски «сперва» — «папрекш». Вместо «просто так» — «так само», точный перевод латышского «тапат»… Первые, кто их знает, откуда свалившиеся в ухо стихи — заумные, русско–латышские: «Люра–плюра, нудель — пудель». Причем первая строка ощущалась как стыдно–неприличная (может быть, работает фонетика слова «плюс»), вторая — как солидная и благовоспитанная. Четыре года от роду было мне, когда я провожал по улицам городка Гольдингена в Курляндии перевозимый столб для «гигантских шагов» (отец мальчика вел практические занятия и по землемерному делу. — Д. И.) и слушал, как дворник Петр кричал: «Пиетур! Пиетур! Пагайд бишкинь! — что означало: «Попридержи, попридержи немного». Строку эту запомнил и повторял за ритмопоэтическую импозантность…»

Поэт пишет, что в гимназические годы в Риге «увлекался собиранием марок, двоюродной теткой, спиритизмом, халвой, археологическими раскопками и переводами гекзаметров из Овидия».

С иронией вспоминает Третьяков об одной встрече на взморье. «В это время (8 лет) увидел в первый раз настоящего поэта–профессионала — это был Всеволод Чешихин (журналист, работавший и в местных, и в российских газетах. — Д. И.). Он сидел на веранде дачки на Рижском взморье за маленьким столом спиной к бродящей публике и писал. Мне показалось, что в его чернильнице была вода. Кончив, он встал, обернулся к кому–то из взрослых и произнес, видимо, остря: «Наверно, любишь ты прохвоста».

А вот в рассказе о первой встрече с Мейерхольдом — реформатором театра — ни доли иронии. «Рижское взморье 1913 года. Этакая Чайльд–Гарольдовая фигура в гишпанском плаще на фоне дюн. Романтическая кипь желторотого поэта в восхищении. Восхищение должно быть реализовано. Отправной пункт, как и подобает поэту, — фонетический: имя Мейерхольд. Пишется нечто гиперкузьминское с испанскими рифмами:

…Кобольд. Когда он рыл подземные альгамбры,

И тонкий вздох, подобный вздоху амбры,

Чертил на черном имя — Мейерхольд.

Стихотворение пропадает — восхищение остается».

Автор посвящения и не предполагал, что в 1922 году Мейерхольд скажет ему, молодому драматургу: «Идите к нам работать».

А после окончания Александровской гимназии Сергей едет в Москву, поступает в Московский университет на юридический факультет. Тогда же знакомится с Маяковским, сближается с футуристами. Первые стихи появляются в журнале «Мезонин поэзии». Там печатаются Рюрик Ивнев и Вадим Шершеневич — будущий идеолог русского имажинизма. Позже Шершеневич оставил такой портрет Третьякова: «Сережа сух, но очень упорен и привязчив… Он как–то безоговорочно примкнул к футуризму и никогда ему не изменял, отстаивая его всюду и везде. Помимо футуризма он любил играть в преферанс и пинг–понг… Третьяков один из первых ввел в поэтический обиход Москвы шуточные стихи. Стихи «к случаю»… Третьяков шагал в литературе неуклюже, как медведь… всегда был очень уверен в себе и резко критиковал других, «невзирая на лица». Не боялся дойти в своей прямолинейности до абсурда и, ткнувшись лбом в стену, не боялся повернуть обратно».

В 1915–м он заканчивает университет. Через несколько лет оказывается во Владивостоке. В Большой советской энциклопедии сообщается, что «Третьяков — участник Гражданской войны на Дальнем Востоке». Однако подробностей ни в воспоминаниях самого поэта, ни его знакомых нет. Известно лишь, что во Владивостоке в 1919 году он выпустил первый сборник стихов — «Железная пауза», был членом группы футуристов «Творчество», сотрудничал в местных газетах и журналах, в театре.

В 1919–м во Владивостоке он встречает спутницу жизни — Ольгу Викторовну Гомолицкую. У супругов рождается дочь Татьяна. А через год — в апреле 1920–го — японские интервенты предприняли вооруженное выступление. Началась охота за большевиками. Третьяков вместе с женой в трюме парохода бежит в Китай, Тяньзин, затем в Пекин. Ребенка переправили за границу спустя месяц, уже легально. Три месяца в Китае, безденежье, жена работает продавщицей, а он ухаживает за ребенком; затем через Харбин уезжают весной 1921 года в Читу, столицу Дальневосточной Республики. После краткосрочной поездки в Москву, где он вновь встречался с Маяковским и познакомился с Луначарским, организует Дальневосточное телеграфное агентство «ДАЛЬТА».

Валерий Брюсов в статье «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии», делая обзор за пять лет, 1917–1922 годы, присоединяет Сергея Третьякова к когорте ведущих футуристов эпохи — вместе с Хлебниковым, Маяковским, Асеевым и Пастернаком. «Четвертый поэт, который должен быть назван в центре футуризма, — это Сергей Третьяков. Он прикасался к движению заумников и еще не преодолел крайностей этого направления. Его стихи в меньшей степени — осуществления, чем у трех названных раньше, и еще во многом — лишь обещания. Все же Третьяков уже дает законченные образцы того, чего может достичь футуризм на своих путях и тоже, по–видимому, вне непосредственного влияния его главарей (сборник «Ясныш», Чита, 1922 г.). Народный, порою почти мужицкий говор над стихией слова. Лучшие  его произведения подсказаны революцией и бытом новой России…»

С 1922 года Третьяков — в Москве. Пишет стихи, работает в журналах, в театре. Его пьесу «Рычи, Китай!» ставит Мейерхольд, идет она и на сцене рабочего театра в инсценировке Сергея Эйзенштейна. Затем Третьякова увлекает кинематограф. В 1925–м он становится председателем Художественного совета первой Госкинофабрики. С Николаем Шенгелая снял фильм «Элисо» (1928), а с Михаилом Чиаурели — фильм «Хабарда» (1930). Работал над титрами к «Броненосцу «Потемкину». Совместно с Эйзенштейном и Александровым собирался делать художественно–приключенческий фильм в трех частях «Москва — Пекин», «Желтая опасность», «Голубой экспресс», а также «Капитал». Одновременно не уставал пропагандировать левое искусство. Даже в Пекинском университете выступал с лекциями. Все это припомнили в 1937–м, когда Третьякова арестовали. Обвинили в шпионаже в пользу Японии…

Долгое время не была известна дата его смерти. Во всех справочниках указывалась и указывается цифра — 1939–й, 9 сентября. Потом выяснилось, что его расстреляли сразу же после ареста в кремлевской больнице, 10 сентября 1937 года. Жена тоже не избежала репрессий. Девять лет в лагерях, а в общей сложности провела в заключении 17 лет, дважды была арестована. Ее мужа реабилитировали в 1956 году.

Сейчас очень многие — даже люди молодые — хорошо отзываются о Сталине. Дескать, конечно, были перегибы, но страну поднял, фашистов победил. Всем этим людям я посоветовал бы посмотреть мартиролог — с именами репрессированных при Сталине. Только Третьяковых — сотни. Колхозники, рабочие, машинисты поездов… Хватали всех подряд — с четырехклассным образованием, средним, высшим. И убивали, убивали, убивали. Разве может быть злодей и убийца примером служения Отчизне?!

А Третьяков никогда не забывал своей малой родины. Свидетельство тому не только воспоминания о Гольдингене, гимназических годах в Риге, но и творчество. Героиня пьесы «Хочу ребенка» — латышка Мильда, дочь гольдингенского батрака. В ее речи часто звучат латышские слова. Того самого языка, который Третьяков выучил первым в своей жизни.

Дмитрий ИЛЬИН.

28 мая 2015. №21