Павулс решил бороться. Инспекция по труду оспорила приказ администрации о его увольнении. Это означало, что театр должен был компенсировать ему невыплаченную зарплату. Администрация заняла простую позицию: не заплатим — и все. Начались судебные процессы. Первый Павулс проиграл. В Верховном суде — победил.
И тут неизвестно откуда появились слухи: генеральный прокурор Латвийской ССР якобы собирается опротестовать решение, вынесенное в пользу Павулса. Но для такого протеста требовалась жалоба, в которой утверждалось бы, что решение суда несправедливо. И такое письмо, как утверждали, действительно появилось. От кого? От самой Вии Артмане? Павулс и некоторые коллеги, хорошо знавшие обстоятельства дела, были потрясены.
Тогдашний генеральный прокурор Янис Дзенитис вызвал Павулса поговорить. Вероятно, Дзенитис просто не хотел большого скандала. Вия Артмане была секретарем партийной организации театра. С одной стороны, письмо такого человека нельзя было просто проигнорировать. С другой — если бы историю начали разбирать публично, шум поднялся бы огромный. Дзенитис протест так и не написал.
Павулс в фильме "Повесть о латышском стрелке" (1958).
Друг Павулса, адвокат Бруно Либертс, позднее рассказывал: «Я как-то зашел к директору театра Тимушке. В очередной раз хотел что-то доказать по делу Эдуарда. Вдруг в кабинет входит Вия Артмане. Надо было видеть, как Тимушка — огромный мужчина — вскочил на ноги. Стул едва не опрокинулся.
Артмане пришла попросить бесплатные билеты для своих почитателей. Ей, конечно, не отказали. Но не это главное — примы имеют право на такие билеты. Гораздо важнее другое. Когда Эдуарда после тяжелой болезни уволили, никто его не защитил. Никто! А ведь кто-нибудь мог вступиться. И тогда, возможно, все сложилось бы совершенно иначе. Мы еще долгие годы видели бы Эдуарда на сцене.
Но если против него оказались такие силы — администрация театра и секретарь парторганизации, — бороться было почти невозможно. Все боялись, что с ними произойдет то же самое. Один из актеров незадолго до этого сказал мне: „Театр — это яма, вот увидите“. Я не поверил, пока сам не столкнулся с этим страхом: если встану на защиту Павулса — уволят и меня.
На сцене Эдуард был фантастическим актером. Он проживал силу и слабость своего героя. Но в жизни… В жизни, при всей своей угловатости и упрямстве, он не умел бороться за собственные права. Был готов сразу отступить — настоящий Рак по гороскопу. Он не был человеком, который начинает просчитывать, как выбраться из сложной ситуации».
Лекарство для сердца Эдуарда
Для Павулса одинаково мучительными были оба варианта: и уйти из театра, и остаться. Вернуться его приглашал Арнолд Лининьш. Роли в Новом Рижском театре предлагал Алвис Херманис. Но время уже ушло слишком далеко вперед. Кажется, Павулс просто боялся снова выйти на сцену. Его профессиональные требования к самому себе были настолько высоки, что возвращение превращалось в огромную ответственность. Возможно, ему казалось: той высоты, которой он однажды достиг, он уже не возьмет.
Так почему же Павулс окончательно ушел из театра, если не считать отдельных внештатных спектаклей? Вероятно, он больше не выдерживал ни повседневной театральной жизни, ни тяжелых ролей, требовавших отдавать себя без остатка. Получил ли он взамен тихую гавань, которой так хотел? Розы в собственном саду, Лиелупе, лес в Валтери — приносили ли они ему покой? Оказалось, что этот внешний покой может быть мучительнее, чем страдания, которые причиняло погружение в очередную роль.
Публично Павулс никогда не говорил, что отчаянно хочет вернуться на сцену «Дайлес». Да, казалось, определенный путь уже пройден. Но жизнь еще не закончилась. Только болезнь все чаще напоминала, что подниматься на новые вершины становится тяжелее. Сердце.
После ухода из театра Павулс продолжал сниматься в кино. Он шутил, что в кино проще: сыграл сцену — и свободен. Не надо через вечер снова входить в ту же роль и проживать ее заново, как в театре. Но постепенно становилось меньше и предложений сниматься. Если тебя нет на сцене жизни, постепенно тебя словно перестают замечать вообще. Вот это Эйдис переживал особенно тяжело.
Кадр из фильма «Долгая дорога в дюнах».
Почему он все-таки не пересилил себя и не вернулся в театр, Павулс никогда прямо не объяснял. Но по отдельным фразам можно было понять: главным оставалась обида. Мы не раз проезжали мимо «Дайлес», и Павулс, взглянув на здание, тихо говорил:
— Это, кажется, мой театр.
Он никогда и не скрывал, что «Дайлес» — его театр. Несмотря на всю свою принципиальность, порой Павулс поддавался сентиментальности и соглашался туда вернуться хотя бы ненадолго.
В те годы, когда мы вчетвером — Эдуард, Айварс Бризе, Раймонда Ваздика и я — ездили с концертами по всей Латвии, нас однажды пригласили выступить в «Дайлес». Уже не помню, что это был за праздник. На сцене нас оказалось трое — Айварс, Эйдис и я. Песни, стихи. Поначалу Эйдис был непреклонен. Нет — и все. Но разве тебе не хочется показаться своим зрителям? Они ведь по тебе скучают. Слово за слово — уговорили.
И вот мы втроем вышли на сцену «Дайлес». Я чувствовала, как бьется сердце Эдуарда. Знаю, что и жена Лилия уговаривала его пойти. Лилия была мудрой и дальновидной женщиной. Она понимала: этот вечер станет для Эдуарда настоящим лекарством для сердца.
Был и другой случай. Какое-то торжество в «Дайлес». Эйдиса пригласили. Как обычно, он сопротивлялся, но общими усилиями мы его уговорили.
— Ладно, — сказал он. — На полчасика. И домой.
Я отвезла его в театр. Договорились встретиться через полчаса. Полчаса прошло. Потом час. Потом второй… Из театра Эйдис вышел на два часа позже условленного времени. Растерянный и счастливый, хотя изо всех сил старался скрыть радость. Махнул рукой и засмеялся:
— Эх, все такими стариками стали, корягами. И я тоже.
В руках у него был букет цветов. Всю дорогу домой Павулс почти молчал, только изредка что-нибудь бросал. Для него это было совершенно необычно. Он словно вновь прожил в «Дайлес» часть собственной жизни — и на несколько часов забыл прежние обиды, грубость кадровички, необъяснимое равнодушие коллег. Потому что «Дайлес» был его любовью.
