Но именно с этого спектакля и этой роли, по существу, начались проблемы Павулса с театром. Началось их расставание. У меня сохранилась запись рассказа самого Эдуарда:
«Однажды перед спектаклем смотрю — по театру взволнованно бегает начальство, все какие-то взвинченные… Думаю: наверное, гости из ЦК пришли. В спектакле была сцена, где ко мне, к Ленину, приходит мой личный врач. Его играл Валентин Скулме.
Эдуард Павулс в роли Ленина в постановке М.Шатрова "Синие кони на красной траве", театр «Дайлес».
И вот выходит на сцену замечательный актер Скулме, и я вижу: он совершенно пьян, земля ему пухом. Я в полном отчаянии. Что делать? Сам я его текст толком не знаю. Но что делать со Скулме? И тут меня осеняет: я же Ленин! Я могу все! Пожимаю ему руку и говорю:
— Спасибо. Идите домой и передавайте привет жене и детям!
Скулме не понимает: у него впереди еще сколько-то страниц текста. А я опять:
— Передавайте привет жене и детям!
Он, конечно, ушел. А меня страшно разобрала злость. Неужели никто не мог предупредить, что Скулме пьян? Ну да, начальство боялось: скажут мне — я еще заупрямлюсь и вообще откажусь играть. Потому что все знали мой принцип: во время спектакля ты должен быть трезв как стеклышко. А потом можешь хоть на четвереньках ползти».
В антракте директор театра Тимушка вошел в гримерную Павулса с какой-то бумагой.
— Товарищ Павулс, распишитесь, пожалуйста, здесь.
Это был акт о том, что Скулме во время спектакля находился в нетрезвом состоянии. Павулс едва не взорвался:
— Что?! Чтобы я такое подписал? Никогда! Чтобы я предал Скулме? Завтра я сам буду пьяный!
После чего попросил Тимушку выйти из гримерной: ему, мол, надо готовиться к следующему акту. Выгнать из гримерной директора театра — такой поступок мог закончиться чем угодно. Последствия действительно не заставили себя ждать. Эмоциональная нагрузка довела Павулса до больничной койки.
«Нужно было дождаться жалобы, в которой утверждалось бы, что решение в пользу Павулса несправедливо. И такая жалоба якобы действительно появилась. От кого? От самой Вии Артмане?»
Но не сразу. Он еще сыграл Якова в пьесе Райниса «Иосиф и его братья», а затем появился спектакль по Чингизу Айтматову «И дольше века длится день». Постановка была тяжелой. Репетиции — тоже. А Павулс не умел работать вполсилы. Он чувствовал, что произведение Айтматова наполнено национальными ценностями, о которых необходимо говорить со зрителями. Он буквально пропустил эту вещь через себя, думал о ней днем и ночью. Казалось, прежде с ним такого не случалось. Каждый спектакль — как последний. Многие смотрели на Павулса и боялись, что он может умереть прямо на сцене. Не было минуты, когда он не чувствовал бы себя больным и измотанным. Потому что он действительно был болен и измотан. Эти спектакли забирали у него все.
«А театру калеки нужны?»
Инфаркт. Вторая группа инвалидности. Для самого Павулса это стало потрясением — до слез. Как это? Он сильный человек, он самой своей жизнью утверждает жизнь. Какая еще инвалидность? Он отказывался в нее верить. Может быть, ему требовалось совсем немного поддержки, чтобы снова подняться и идти дальше, как прежде, — уверенно, с улыбкой, с прежней силой? Так думал Павулс. Администрация театра думала иначе.
После больницы Эдуард пришел в «Дайлес». Начальница отдела кадров посмотрела на выписку, где была указана инвалидность, и язвительно спросила:
— Скажите, товарищ Павулс, а театру калеки нужны?
— Конечно, не нужны, — отрезал он.
И написал заявление об уходе. Всю горечь и обиду Павулс оставил при себе. Ни кадровичке, ни коллегам он ничего не показывал. Навязываться я не стану, решил он. Незадолго до этого Павулс уже отказался от роли хозяина Роплайни в «Блудном сыне», потому что понимал: физически может не выдержать. По нагрузке эта роль была сопоставима с Едигеем в спектакле «И дольше века длится день».
Уход Павулса из театра многие помнят до сих пор. Это не был красивый театральный жест, не было демонстративного хлопанья дверью. Он просто вышел. В 1984 году Павулс чувствовал себя опустошенным. Иногда ему даже казалось, что больше нечего сказать зрителям. Непомерная нагрузка буквально пригибала его к земле. Однако его заявление об уходе оказалось каким-то странным, «ненастоящим» увольнением.
Администрация предложила Павулсу стать внештатным актером: сколько спектаклей сыграл — столько и получил. И администрация, и главный режиссер Арнолд Лининьш прекрасно понимали: публика идет именно на Павулса. Тогдашнее трудовое законодательство предусматривало: если работодатель продолжает допускать человека к работе, значит, трудовые отношения фактически продолжаются. Предложенную бумагу Павулс не подписал. Но спектакль с Едигеем продолжали играть часто.
