После захвата Константинополя султан приехал к руинам Трои и сказал то, чего от него не ждали

Это была Троя.

Мехмед II совсем не походил на правителя, которого интересовали только пушки, крепости и новые территории. Он собирал рукописи, приглашал ко двору греческих учёных и итальянских гуманистов, интересовался античной историей и хорошо понимал силу древних легенд.

После взятия Константинополя султан принял титул «Кайсер-и Рум», то есть «Цезарь Рима». Он считал себя не разрушителем Римской империи, а её новым хозяином и продолжателем.

В 1462 году во время похода в районе Дарданелл Мехмед посетил место, которое тогда считали руинами древней Трои. Султан осмотрел остатки города, расспрашивал о могилах Ахилла и Аякса и вспоминал героев, воспетых Гомером.

А затем, если верить греческому историку Критовулу, произнёс удивительные слова.

Мехмед заявил, что спустя многие века ему удалось отомстить потомкам греков за то, что их предки сделали с жителями Трои.

Для современного человека такая логика звучит почти невероятно. Троянская война, если она действительно происходила, закончилась более чем за две тысячи лет до появления Османской империи.

Но средневековые европейцы прекрасно понимали, о чём говорит султан.

В те времена многие королевства старались найти себе древнего и знаменитого предка. Особенно ценились уцелевшие герои Трои, которые якобы разошлись по миру после гибели города.

Римляне выводили свой род от троянца Энея. По легенде, он спасся из горящей Трои, добрался до Италии, а его потомки основали Рим.

Британские хронисты рассказывали о Бруте, потомке Энея. Он якобы приплыл на огромный остров, дал ему своё имя и стал предком британских королей.

У франков существовала собственная троянская родословная. Их предки будто бы покинули разрушенный город, долго странствовали, а затем основали новое государство на западе Европы.

Такие истории не считались сказками для детей. Они объясняли, почему правитель имеет право на престол, почему его государство древнее соседского и почему его династия достойна уважения.

Поэтому слова Мехмеда были не странной шуткой образованного султана. Он разговаривал с Европой на её собственном языке легенд.

Правитель, взявший столицу Византии, одновременно объявлял себя римским цезарем и человеком, который наконец рассчитался с греками за падение Трои.

Оставалась лишь одна необычная деталь: европейцам предлагалось поблагодарить за эту историческую справедливость османского султана.