«Вы за Боливию или Парагвай?» Речь не о футболе, а о войне — русские в Южной Америке

«В Буэнос-Айресе есть «Фригорифико» — завод мороженого мяса и корнедбифа. При нем громадные скотобойни. Сотни быков, пригоняемых ежедневно из пампасов, проходят через каменную воронку, пропускающую только одного. На возвышении стоит кудрявый Геркулес и с хриплым выдохом опускает двадцатифунтовую деревянную кувалду на бычий лоб. Рогатое чудовище, как подкошенное, падает на землю, а железные крюки немедленно подхватывают содрогающуюся тушу и по воздушным рельсам увлекают в нутро фабрики, где скрежещут блестящие ножи, льется кровь и хлещет студеная вода.

Кудрявый Геркулес — беглый матрос с «Потемкина». Он работает на «Фригорифико» 25 лет, и в черных волосах его уже сквозит седина. Двести, триста раз в день поднимается и падает его кувалда. И шестидесятипудовые быки покорно подкашивают колени под его сокрушающим ударом.

Геркулес не один. С ним еще пятнадцать товарищей. Раньше было больше, гораздо больше. Но двадцать пять лет взяли свое. Кто спился, кто разбогател — и осталось только шестнадцать.

Этих забубенных ребят на «Фригорифико» любят за их силу, за их рост — не чета плюгавым южанам! Разницы между русскими красными и русскими белыми там не знают. Для директоров славяне — лучшая рабочая сила, чем ослабленные лентяи их страны, и этим интерес исчерпывается.

Пришел двадцатый год. Он выкинул на аргентинский берег новую волну, волну новых геркулесов, которые кто как службой на борту добрались до далекой страны миражистого Эльдорадо. Часть пошла на «Фригорифико» и стала у воронок. Часть получила службу у крюков. Еще сильнее затрещали деревянные кувалды по бычачьим черепам. Еще дешевле стала поденная плата.

А вечером, когда в кантине вино заходило под сдвинутыми набекрень, чуждыми Буэнос-Айресу фуражками, — из карманов брюк, из узких рукавов рубашек выскользнули оточенные картаплюмы — карманные ножи дюймов в пять длиною. Матросы с «Потемкина» стенкой пошли на «белую сволочь», под предлогом политического раздора отстаивая свое право на службу. Белые стойко сплотились для отпора, дубовые скамейки замолотили по кудлатым черепам…

Директора «Фригорифико», ценящие мир, белых выперли. Их принял Форд. По восемь часов в день, много лет подряд, завинчивали русские офицеры одну и ту же гайку, зарабатывая хорошо, но мечась душой в тоске по родине.

Пришел Черный понедельник [Великая депрессия 1928 года]. Форд стал делать меньше машин. Часть русских надела бомбачо — кожаные штаны — и пошла в пампу гонять стада. Другая забралась на подмостки откалывать негритянскую чечетку и гопак. Редкие третьи получили службу в армии. Уныние овладело многими.

На голом холодном плоскогорье, под палящим солнцем, раскинулся город больших дворцов и широких улиц, город режуще-холодных ночей, столица Боливии, Ла-Пас — «Город мира».

На горячем берегу Рио-Парагвай, посреди душного тропического леса, чью непролазную гущу редко пересекает индеец и никогда белый человек, разместилась столица Парагвая, город без ночной прохлады, город пересохших глоток — Асунсьон.

В Асунсьоне печатали марки с гордой картой страны. Со всем Чако — землей между Парагваем и Боливией, простирающейся вплоть до самого плоскогорья. В Ла-Пасе печатали марки, на которых территория Боливии кончалась лишь у ворот Асунсьона.

Это Чако, которое вот уже шестьдесят лет с одинаковой пылкостью оспаривают и в горячем Асунсьоне, и в холодном Ла-Пасе, — равнина без дорог, скупо заселенная индейцами. Это Чако — степь, пересеченная лесами, степь с большими болотами, земля, о которой не стоит спорить.

Нужно же было случиться несчастью, чтобы Гран-Чако оказался единственным подступом к нефти со стороны Боливии. Только сеть сообщений Парагвай — Парана — Ла-Плата могла доставить ее на мировой рынок. И нужно же было этой нефти оказаться именно в той части Гран-Чако, о которой решительно никто не знал, кому она принадлежит: Боливии или Парагваю.

Вот и началось с того, что Боливия начала медленно продвигать в Чако свои укрепленные блокгаузы, подталкиваемая джентльменами из «Стандарт ойл» и воодушевляемая стремлением достигнуть берегов Рио-Парагвай, чтобы слиться с мировой торговлей.

Боливийцы думали, что у них есть нечто, на что они могут положиться и чего нет у Парагвая, а именно — армия, правда индейская, но прекрасно обученная, дисциплинированная и боеспособная, созданная сразу после войны вызванным из Германии немецким генералом Кундтом.

Но когда после первых потасовок 1931 года боливийцы, опьяненные военным угаром, послали в Чако крупные военные силы, они вынуждены были констатировать, что парагвайские войска, хорошо тренированные и под хорошим руководством, уже до них забрались туда.

В рядах парагвайской армии сражались более 100 русских добровольцев: генералы Беляев и Эрн, полковник Керманов, в т.ч. группа казаков из числа переселившихся в Парагвай в 1920-30-х гг. казачьих общин. На фото — генерал Беляев (второй слева) с парагвайскими и русскими офицерами.

Аргентина и Бразилия с неприязненным чувством смотрели на эту лесную войну, которая тревожила южноамериканский мир, с таким трудом спаянный во имя спасения торговли от вторгающихся, алчных янки. Оба эти государства ультимативно потребовали перемирия. То, что не могла сделать Лига Наций, того достигли два сильных государства, едва лишь погрозив пальцем.

Бразилия и Аргентина выступили в роли третейских судей. Все шло хорошо, но нажим янки был силен, смута не утихла. Едва подошел срок окончания перемирия, как снова грохнули отдохнувшие пушки, и в небо полетела болотная земля.

Русские зашевелились.

До портовых кабаков, до жалких варьете, до гаучо пампасов докатились военные слухи. Погонщики коров и гримированные негры вспомнили, что они капитаны и поручики. Те, у которых были кони, удрали от хозяев. У кого не было — купили. Новые надежды окрылили современных ландскнехтов и погнали их к намеченным границам, в ряды полудиких войск. Многие погибли от голода, заблудившись в равнинах без дорог; многих подстрелили ядовитыми стрелами индейцы, чтобы выпороть из распоротых кушаков золотые доллары и песо. Но многие дошли. Те, которые двигались из Аргентины, попали в Парагвай. Те, которые шли из Перу и Чили, поступили в боливийскую армию.

Перемирие кончилось. В Гран-Чако снова гремят пушки и стрекочут накаленные кольты. Ими командуют чумазые сотники и белобрысые сорокалетние поручики.

— Вы за кого: за Боливию или Парагвай?

Николай Якоби.