«Мы не знали, что песне скоро конец»: рижское взморье перед мировой катастрофой

Сергей Горный вспоминает довоенное — в его случае война была Первой мировой, плавно перетекшей в Гражданскую — довоенное рижское взморье именно так, с нежностью человека, которого история однажды выставила из собственного детства без багажа и обратного билета. Рига-II, Торенсберг, Зассенгоф, Эдинбург, Бильдерлингсгоф, Шлок; дачные поезда, гимназисты, пожарные дружины, оркестр у Горна, клубника, гамаки и стеклянные шары в садах. Даже поезд тогда, кажется, шел медленнее — незачем было спешить туда, где впереди еще целая жизнь.

Особенная жестокость таких воспоминаний в том, что читатель уже знает продолжение. Автор еще видит сосны, освещенные закатным солнцем, а мы уже видим между ними орудийные передки. Гимназист несет барышне сирень, оркестр играет Листа, рыбаки молча пьют пиво в Шлоке — и никто еще не подозревает, что скоро Европа возьмется за свое любимое занятие: превращать уютную географию детства в карту военных действий.

Эмиграция вообще обладает неприятным даром: она сообщает человеку задним числом, что самые обыкновенные вещи — перрон, дачный гамак, скрип гравия под стульями — были счастьем. Просто тогда никто не догадался его так назвать.

НА ВЗМОРЬЕ

Перрон. Высокий деревянный перрон. Узкая, дачная лестница. Рига-II. Мальчик (а до него полугорбатый, всей Риге знакомый старик) кричит с какимто иностранным акцентом, странно произнося сдавленное «э»: «газэтти, газэтти». Кондуктор в коломянке несколько раз бьет в звонок. Мимо проходят студенты в форме. (Тогда все были в форме: лесники, акцизники, судейские, путейские. Студенты: политехники, универсанты, горняки, технологи. Наплечники, канты, петлички, значки. Молоточки и кирки вензеля на погонах, тужурки, сюртуки, кителя.)

Поезд из Риги на взморье.

Кондуктор в кушаке «Р. О.» «Риго-Орловская железная дорога» («Риго-Туккумская ветвь») позвонил. Оберкондуктор в серебристом кушаке (уже в другом), с витыми аксельбантами у плеча залился свистком. Паровоз ответил. Обер залился горошиной еще раз. Паровоз ответил еще раз протяжней, настойчивей, прощальнее.

Впереди уныло и всегда почему-то на миноре (никогда там не было мажора) прогудел печальный стрелочник: «Пожалуйте. Путь свободен». И только тогда скрипнули цепи, толкнулись друг о друга буфера, покачались (подумали еще, не решаясь сразу) вагоны и мы поехали. Застучали по подъездным путям. Салютовали нам стрелки, кланялись семафоры мы выезжали из этой массы привокзальных рельс (колея близ колеи) на одинокое полотно. Выезжали не торопясь. Мы вообще тогда не торопились. Жизнь была устоявшейся, прочной. Казалась ведь нерушимою, вечной. Куда же тут торопиться. Зачем?

Рига, Торенсберг, Зассенгоф, Пупе. Пупе — какое странное имя. К чему оно? Вот Солитюд это гораздо красивее, что-то французское. Да и скачки там были. И справа и слева лес. Большие, незабываемые сосны. В закатные часы, на их глянцевой коре совсем наверху краснели прощальные блики. Под ними виднелись пятна дачников, живые, передвигающиеся пятна. Их можно было рассмотреть. Даже из окна вагона. Мы же не торопились. Меж двух сосен протянут гамак. И чья-то юбка косым треугольником тогда ведь носили длинные синим углом свесилась с гамака. Чья-то спина наклонилась, собирает клубнику.

Кстати, какая разница между садовой земляникой и клубникой? Я не говорю о лесной землянике, та маленькая, катышками. Я говорю о большой. Строго говоря, мы разницы не знали. Иногда называли крупную землянику «Викторией», вот и все. Зачем я это вспомнил? А затем, что запрета в воспоминаниях нет. Они проплывают пятнами, как облака. То темнеет что-то, то снова кусок неба.

А когда любишь все это то и гамак дачный можно вспомнить близ Эдинбурга-II (непременно II, так торжественней) и большие стеклянные шары во всех садах, обращенных лицом к полотну дороги. Стеклянные цветные шары, в которых отражались клумбы и люди, и накрытый к чаю стол с цветною скатертью, и гипсовые садовые гномы чуть поодаль.

Поезд замедляет ход. Куры, клевавшие что-то у перрона, с диким клохтаньем убегают вдоль канавы. Одна от страха бежит вдоль поезда, рядом с ним и никак не может убежать. Другая вспорхнула и (кто мог от нее это ожидать? прямо птица какая-то) перелетела, дико квохча, через канаву и по-сумасшедшему куда-то убежала, сама не веря тому, что стала птицей.

А солнце все целует сосны наверху, настойчивее и краснее. Солнце прощающийся любовник. Оно уходит на всю ночь до завтра. Обычно любовники приходят к ночи. Солнце любит и изнемогает днем. Оно устает к вечеру. Его поцелуи впиваются. Если б сосны могли, они бы «передернулись» корой, так настойчивы эти поцелуи.

У самого перрона стоит гимназист. Но сейчас он не гимназист. Он член «Бильдерлингсгофской вольной пожарной дружины». Понимаете? Вольной! В этом что-то есть. Может быть, какое-то странное предчувствие будущей вольности. Будущей свободы. На гимназисте, на добровольном пожарном, белая куртка. Со значком. Тужурка из чертовой кожи. Не пугайтесь. Так называлась тогда эта толстая, белая, чрезвычайно белая, ослепительно белая материя. Сегодня гимназист понесет большой букет сирени на Иоменскую, 3 или 5. Все равно. Даже если 55, то тоже все равно. Ибо все хорошо вокруг, и гимназисту 16 лет и он пойдет в сад Горна, где так прекрасно шуршит гравий, особенно когда переставляют стулья и чуть волокут их по гравию.

Вечером у Горна фонарики и дирижер, специально приехавший для этого из Гельсингфорса, играет что? Ну, отгадайте. Браво! Отгадали. 2-ю рапсодию Листа. И в начале второго отделения (разумеется!) увертюру «1812 год». С колоколами.

Недаром все остановились и больше не шуршат по гравию и стоят за скамейками и в проходах и слушают. Там у Чайковского в одном месте даже в двух местах, даже в трех есть кусочек Марсельезы. Вы помните? Превосходный кусочек. Трубы взвиваются. Скрипки взмываются. Задыхается гобой и корнет-а-пистон, серебряный и торжествующий, рвет воздух, словно это переход через Неман, словно это действительно 1 2-й год и тут же на бугре стоит и смотрит на переправу маленький корсиканец.

А в третьем отделении Зуппе, Доницетти и заключительный марш «Под двуглавым орлом» .. . А куда ехать завтра? Может быть, дальше? За Карлсбад, еще дальше? Там тихо. Я предлагаю доехать до Шлока. Я любил этот спящий, приземистый, славный городок. Чистая ровная улица. И маленькие домики, все в один этаж, и аккуратненькие подъезды. И если захотите позвонить, то для этого есть не глупые кнопки электрических, рокочущих, брякающих новшеств, а честная ручка, которую нужно дернуть. Тогда от рычага к рычагу натянутся куски (пролеты) проволоки и заболтает медным языком гостеприимный колокольчик. И где-то в задней комнатке залает ответно собачонка.

Если идти дальше, то налево трактир. Там можно сыграть в пирамидку. Биллиард с лузами. Потом пошли какие-то ученые французские биллиарды с бортами сплошь. Разве это игра? Тюрьма это. Забором все обнесено. То ли дело в наше время: «От борта в угол. Режу восьмого в середину от шара». Вот это была игра. Рыбаки приходили по воскресеньям (в черном) в Шлок, брали корявыми пальцами стаканы из толстого стекла, заполненные янтарным пивом с пеною сверху, курили и молчали.

Молчали очень долго. Курили очень много. Крепкий табак из трубок. Путь из Шлока в Каугерн обратно. Засучив штаны, мы шли этот большой кусок мимо какой-то клуни, мимо заброшенной и заколоченной (как страшно!) корчмы. Шли босиком. Иногда камешек резал ногу. Ласковая хвоя бархатно шелестела под голой подошвой. Пели и шли. Шли и пели.

И не знали, что песне скоро конец. Что скоро среди этих самых сосен (этих самых!) вкатят на передках орудия с упрямыми хоботами, и люди в острых касках с одной стороны и русских бескозырках с другой начнут командовать: «Прицел! Трубка! Пли!»

И вот эта сосна будет вывернута. И здесь откроется воронка, зияющая яма. Мы не знали всего того, что наступит. Наше детство было неомраченным. Пели мы «Стрелочка», шли босиком по тропинке, и когда доходили до Каугерна, море уже темнело и чуть шелестело. Но ласково, по-доброму.

Все тогда было ласковым. И что в жизни ласки вовсе нет, что о ней знают только дети и поэты (а поэты ведь вымирают, а дети ведь подрастают) мы узнали много позже.

Сергей ГОРНЫЙ.

Настояще имя автора Александр Авдеевич Оцуп — русский поэт и прозаик. В Гражданскую войну служил у белых. С 1920 года в эмиграции.