Райский уголок под Ригой: старинный репортаж с берегов Дунь-озера (Дунэзера)

С берегов Дунь-озера

Как хороша деревня летом! Не могу при этом без умиления не вспомнить суждения одной петербургской барышни о деревенских прелестях — барышни, впервые привезенной из столицы в деревню, в поместье богатого папаши, любившего пожить и в городе, и в деревне сибаритом (было с кого брать пример в этом отношении!).

На вопрос любезного папаши, какое впечатление произвела на нее деревня, милая барышня мило ответила:

— Ах, папаша, это прелесть, чудо, совершенство, это… Бог знает что такое! Я просто удивляюсь, как наш скучный Петербург не перенесут сюда! Ведь это была бы чистая Аркадия!

Особенно хорошо летом в теплую лунную ночь прогуливаться, даже просто идти сосновым бором. Смолистый, здоровый запах так и оживляет грудь. Слышатся будто какие-то голоса, словно вполголоса о чем-то сговаривающиеся, чего-то опасающиеся, но тем не менее совершенно согласные на что-то; они бросают человека в дрожь, словом, напоминают лешего — притом самого семейного, и конного, и пешего.

И сами лешие, и конные, и пешие, кажется, так и снуют вдали, не очень отдаленной, принимая разные фантастические очертания и тени, по пословице: «Идет лесом — лесу равен, идет лугом — в траве кроется».

И страшно становится, и вместе хорошо на душе. И ноги идут скорее, и усталости не чувствуется, хотя и знаешь, что, нападет злой человек — шатун, а пожалуй, и зверь, никто тебя не только не выручит из их когтей, или, все равно, рук, но даже не увидит. Увидит только месяц, полнолицый, а пожалуй, и с подбитой скулой, но он в этом случае держится русской пословицы:

«Сел на пень и сижу, а что видел — не скажу».

Особенно сильное впечатление производит в это время крик филина, совы, особенно если он случайно совпадает с каким-нибудь балладным разговором.

Не могу забыть, как однажды, будучи еще школьником и проходя ночью лесом вдвоем с товарищем-ровесником, мы, немного трусившие ночных голосов и тайн леса, но уже начитавшиеся и наслушавшиеся, что подобная трусость есть предрассудок, недостойный образованного человека, вдруг во время взаимных лицемерных заверений, что никакого черта-лешего не боимся и знать не хотим, около нас, в густой лесной чаще, услышали хлопанье в ладоши и:

— Ха-ха-ха!

Мы так и припали к земле и начали читать:

— Да воскреснет Бог!..

Как же нам было не струсить? Мы сочли этот хохот и хлопанье в ладоши ироническим ответом лешего на наш хвастливый вызов, брошенный ему в его собственной трущобе.

А между тем это подшутил над нами не леший, а филин, которого мы скоро и заметили по полету, и самолично, при свете батюшки-месяца, который просунул из-за деревьев свой круглый лик, как бы смеясь над нами, что мы такие трусы и бахвалы.

Именно такого хорошего для туристов свойства и есть бор, окаймляющий Белое озеро с левой стороны, версты на три, по дороге от Вадзекарчмы к речке Гавье, или Лифляндской Аа. Широкой каймой он обвивает это озеро и потом, обогнув его, расширяется вправо в настоящий лесной массив и простирается вдоль дороги еще верст на семь-восемь.

Хорошо, легко на душе тому, кто, понятно, свободный от житейских попечений и тревог, шествует этим бором.

Но параллельно с ним тянется голая, безотрадная, сухая степь, образовавшаяся, как уже мы писали, вследствие повальной вырубки леса на второй половине бывшего некогда нераздельным имения Адоже, или Агоф.

Великий Тассо в своем бессмертном «Освобожденном Иерусалиме» посвящает одну главу описанию того, как дриады плакали и соблазняли Танкреда, откомандированного от войска крестоносцев на вырубку ближайших лесов для устройства осадных башен, пощадить эти леса; как он почти чудом устоял в исполнении своего священного долга и как потом души дриад, вдохновлявшие деревья, сами страшно погибли вместе с ними.

Нечто подобное приходит на мысль и здесь, когда проходишь этими опустошенными местами, некогда покрытыми лесом. Так и кажется, что дриады умоляют господина В…: «Пощадите!», а потом, когда он, не внимая их мольбам, отдал лес на шпалы, доски, брусья и дрова, они сами, осыпая его страшными проклятиями, исчезли если не навеки, то надолго — пока вырастет новый лес. А скоро ли он вырастет на здешней почве? И вырастет ли вообще?

Зато, приближаясь к мызе Агоф, испытываешь невольное удовольствие другого рода, происходящее от сознания, что человек, как царь природы, способен изменить ее так, что она становится, несмотря на свою бедность, не только приятной, но и в высшей степени полезной для него.

Сельское хозяйство здесь процветает благодаря не почве, которая в высшей степени малоплодородна, а просвещенной настойчивости нынешнего владельца.

Всех сочувствующих дриадам мы спешим предупредить, чтобы они не имели неудовольствия на него: он, как мы слышали, здесь ни при чем. Лес был вырублен повальной рубкой еще при его предшественнике, который, срубив лес, продал имение почти за ту же цену, за какую сам приобрел его вместе с лесом, то есть совершил удачную спекуляцию — правда, с большой обидой для дриад.

Почва мызы Агоф неплодородна потому, что состоит преимущественно из песчаного суглинка с болотистой подпочвой, а частью — из сухих наносных песков. Последние по своей крайней сухости с трудом поддаются, а иногда и вовсе не поддаются самому рациональному уходу, потому что летняя жара уносит из них все маслянистые и жирные частицы, необходимые для питания растений.

Суглинок же более способен к произрастанию растений, однако требует сильного удобрения и тщательной обработки. Нужно разрыхлить его, то есть лишний раз вспахать и проборонить, иначе зерно, так сказать, окажется сдавленным в нем, словно между кирпичами, особенно в жаркое лето, когда глина становится особенно твердой.

Но и в дождливое лето глинистая почва, если ее как следует не разрыхлить, становится для зерна злой мачехой. Она размокает и дает жизнь паразитным корневищным растениям и сорным травам или же просто превращается в болото, так как вода плохо проникает в глубину сквозь ее клейкую корку, не дающую развиваться культурной растительности.

Навоз в сочетании с тщательной обработкой придает такой почве рыхлость. Но сколько же требуется и того и другого! Вдобавок к этому глинистая почва, окружающая Агоф, местами болотиста, то есть под верхним глинистым слоем лежит заболоченный грунт, насыщенный ржавчиной, особенно в низинах, например на лугах.

Сено с этих лугов на вид зеленое и душистое, однако настолько несъедобно, что ни лошади, ни коровы не едят его даже в голодное время. Они готовы есть гнилую солому, но не такое сено.

Необходимо осушать подобные пространства, чтобы сделать их пригодными для полезной растительности. Для этого приходится выводить насыщенную железистыми соединениями воду при помощи канав, порой очень широких, глубоких и частых.

Зато глинистая почва умеет быть благодарной, если хозяин, хорошо знакомый с рациональным сельским хозяйством, приложит к ней должное старание. Такая земля не боится ни засухи, ни избытка влаги.

На мызе Агоф, по-видимому, все это именно так и делается или уже сделано. Поэтому любо-дорого смотреть на агофские поля.