Маэстро Паулс о Белоруссии: «А в Париже не бьют? Нам показывают по телевизору — тоже бьют»

 Латвийский композитор, народный артист СССР Раймонд Паулс работал с ведущими звездами советской эстрады. Он написал для Аллы Пугачевой песни «Старинные часы» и «Миллион алых роз», которые стали суперхитами. Паулс, как он сам выражается, «ходил в политику»: он был депутатом Сейма и министром культуры Латвии.

В интервью Константину Эггерту он поделился детскими воспоминаниями, рассказал о своем отношении к политике и взглядах на российскую действительность, а также высказал мнение о последних событиях в Белоруссии.

Константин Эггерт: Многие артисты сегодня жалуются, что в эпоху цифровой музыки размыто понятие авторских прав. Вы от этого тоже страдаете?

Раймонд Паулс: Что значит страдаю? Я живу неплохо и некоторые авторские отчисления получаю и сегодня. Конечно, это не то, что было, скажем, в 80-е годы. В СССР в каждой из республик пели мои хиты, особенно песни Пугачевой, и они приносили большие деньги. Тогда было много ресторанов, сейчас живая музыка вымерла за редким исключением. Это очень тяжело для музыкантов.

Я довольно обеспеченный человек и сейчас могу позволить себе заниматься тем, что мне нравится. Одно время мне часто предлагали выступать в России. Мне не надо много рекламы, на афише напишут: «Автор «Миллиона алых роз», и все. На этом я мог бы построить всю свою музыкальную карьеру.

— А на какое выступление вы сегодня согласитесь?

— К сожалению, Марис Янсонс, этот великий музыкант, с которым мне повезло выступить как пианисту, уже ушел. Также я всегда вспоминаю мои выступления с Аллой Пугачевой в те годы.

— Вы с ней поддерживаете отношения сегодня?

— Да, она летом приезжает иногда к нам в Юрмалу, но не регулярно. Отношения у нас нормальные, я даже представить себе не могу сказать про нее что-то плохое, хотя вокруг нее шумиха все время.

— А вы знаете, что лет восемь назад она даже ходила в политику?

— Я тоже ходил. Хорошо, что вовремя смылся (смеется. — Ред).

— А почему? Вы же были министром, депутатом Сейма…

— Все мы попробовали. Это был период в 90-е годы. Было очень эмоционально. Я думал, что я что-то изменю в системе министерства. В конце концов, я получил по голове и быстренько оттуда смылся. Сколько у меня знакомых бывших актеров было министров в России, мне все они говорили одно и то же: это не для нас.

— После аннексии Крыма и событий в Украине заметно противостояние между деятелями культуры, которые поддерживают Кремль и выступают на концертах и теми, кто против политического режима в России. Какое у вас к этому отношение?

— Конечно, сегодня трудно стоять в стороне. Хотя я считаю, что все-таки нам лучше заниматься своим делом.

— То есть вообще деятелям культуры лучше не говорить о политике?

— Художники всегда недовольны чем-то. Я не знаю, есть ли такое государство, где кто-то доволен своим правительством. По-моему, нет. Но эти политические дела опасны.

— Почему они опасны?

— Тебя используют в разных (политических играх. — Ред.). Это опасно, мы же видим сейчас, как это делается даже недалеко от нас.

— Вы Белоруссию имеете в виду?

— Это внутреннее дело Белоруссии. Они сами должны этим делом заниматься.

— А другие скажут: деятель культуры, интеллигент, смотрит, как людей бьют, сажают в тюрьму. Как он может не отреагировать?

— А в Париже не бьют? Нам показывают по телевизору — тоже бьют. В Германии полиция не бьет?

— В Германии и во Франции власть меняется.

— Где полиция и конфликты — там всегда будет драка. То, что творится в далекой Америке сейчас…

— И во Франции, и в Германии меняется власть. А в Белоруссии двадцать шесть лет один человек управляет и говорит: «Я не уйду».

— Правильно, правильно. Пусть они сами (все решают. — Ред.).

— Скажите, приходилось ли вам, когда вы работали при советской власти, обходить какую-либо цензуру?

— Между прочим, вот здесь в этом здании латвийского радио была своя цензура. Особенно тексты читали детально. Мы их всех (цензоров. — Ред.) знали, и уже научились так ловко все сочинять. Умели люди. Интересно, что сейчас, несмотря на всю свободу, не умеют создавать такие фильмы, как в то время.

— Какое у вас первое яркое воспоминание из детства? Ведь вы родились еще при первой республике, в 36-м году (Первая Латвийская Республика существовала с  1918 по 1940 годы. — Ред.).

— Вы знаете, я же увидел, что такое война. Я видел это. В 40-е годы я видел этот кошмар. У нас там, где мы жили с родителями, по улицам гнали людей с пришитой желтой звездой. Я видел, как выглядели русские пленные. Я видел, что такое послевоенные годы: эти очереди за хлебом. Сегодня как-то уже все это забывается, я тоже не хочу все это помнить.

Я знаю, что, например, брат моего отца ушел с Красной армией, погиб в Наро-Фоминске, а второй брат был призван в немецкую армию. Брат против брата стреляли. Все это мы прошли уже. Но все равно, тем не менее, я помню. Благодаря своим родителям я поступил в музыкальную школу. И как-то мы начали действовать. Это было тяжело, в конце сороковых. Потом колхозная система, которая вначале вообще была кошмаром. Помню сорок девятый год…

— Вам было 13 лет…

— …когда педагог в школе сказал:  «Не ходите сегодня домой». И я не понял, почему. А он дальше ничего не говорил. А на следующий день некоторые своих родителей больше не видели.

— Депортация?

— Конечно, все было

— Здесь это очень болезненная, тяжелая, чудовищная память, о которой, кстати, в России знают мало. В России мало знают о депортации, о том, что делала советская власть. Вот скажите, раз уж такой разговор зашел, а вам не бросали в этой связи упреки потом, после восстановления независимости Латвии, ну что вы с Советами дела имели, ордена получали?

— Разных людей по-разному использовали. Например, у меня хороший друг был, хороший певец Яак Йоала из Эстонии. Когда мы уже завоевали независимость, как его обозвали, и нас тоже — «кремлевские звезды». Вот какая он звезда Кремля? Господи!

Так же плохо отнеслись к Георгу Отсу, который был популярен в советское время. Он выступал на всех правительственных концертах. Такая же история была с Вией Артмане. Против нее очень некрасиво начали всякими… Потом, конечно, успокоились, но один период был очень неприятный, очень неприятно вспоминать. Не знаю, как мне повезло, что я не был членом партии. И, главное, у меня нет ни одной песни, где был бы Ленин, Сталин или партии. Я не знаю, как мне это удалось.