«Если бы идея Министерства образования и науки (сделать вторым иностранным языком в государственных учебных заведениях один из языков Евросоюза) не вызывала таких повышенных эмоций, это была бы в первую очередь очень интересная, так сказать, академическая тема — язык как инструмент, язык как самосознание, язык и историческая память. Если мы попытаемся спокойно подойти к вопросу, то, на мой взгляд можно прийти к двум очевидным выводам», пишет в «Латвияс авизе» публицист Марис Зандерс.

«С одной стороны, ни один язык, если можно так выразится, не виноват, если говорящие на нем люди делают нехорошие вещи. Мы не отказались от немецкого языка из-за преступлений нацистской Германии. Фактически это можно сказать о любом языке – английском, китайском, турецком, испанском или сербском. Или латышском.

С другой стороны, не менее очевидно, что язык уже давно является инструментом в руках имперской (или ксенофобской) политики. Мы сами испытали это на себе. Довольно забавный пример приведен в недавно вышедшей книге профессора Андрея Вайсбергса «Переводы на латышский язык. В картине XVI-XX веков»: в начале оккупационного периода даже классику детской литературы («Хижина дяди Тома», «Знаменитый утенок Тим» и др.) приходилось переводить с русского, хотя в межвоенный период публиковались переводы с языка оригинала. Советские граждане, так сказать, вынуждены были воспринимать мир через русский язык. Справедливости ради следует отметить, что использование языка для манипуляций — явление, характерное не только для СССР и русского языка. В вышедшем в 2018 году сборнике научных статей «Свои и чужие» (на русском языке — прим. ред. press.lv), его можно найти бесплатно онлайн — да, до недавнего времени толковые мысли по социальным наукам можно было прочитать и на русском языке — содержит яркий текст о жителях Полесских регионов, чью самоидентичность Россия, Польша и Украина пытались конструировать с помощью языка. Одним словом, язык не является аполитичной частью нашей жизни.

Тут следует также добавить, что то же самое относится к религии, архитектуре, фактически к любой культурной семиотической системе. В этом контексте могу порекомендовать еще одно исследование, доступное в сети и бесплатное для чтения, — последний (32-й) выпуск «Религиозно-философских докладов» Института философии и социологии, в котором Валдис Франциск Пленне анализирует, как в Латвии в XVII-XIX веках с помощью других конфессий ломали и мучили самоидентичность униатов (греческих католиков).

Другими словами, хотя я не считаю, что русский язык каким-то образом ответственен за имперское мировоззрение России и ее политику, я также не вижу большой проблемы в том, что русский язык перестанут преподаваться в качестве второго иностранного языка с 2026/2027 года.

Только параллельно мы должны следить за тем, чтобы на рынке труда не возникало необоснованных требований к знанию русского языка, иначе мы создадим ненужные проблемы для молодого поколения. Кстати, если Россия не выиграет эту войну, я думаю, что ее граждане сами будут стараться говорить по-английски, когда покинут страну (мы это уже видим), поэтому меня не убеждают заявления о необходимости знать русский язык в гостиничном секторе и других местах.

Однако у меня есть один вопрос и одно примечание.

Как долго еще мы будем продолжать с болезненной регулярностью сообщать в нашем информативном пространстве о последних бреднях кремлевских сущностей (депутатов, «экспертов», пресс-секретарей) всех мастей? Может быть, я ошибаюсь, но, судя по заголовкам, кажется, что не проходит и дня без очередного пересказа. Почему мы это делаем? Тут речь идет даже не о том что этим мы лишний раз портим нервы. Речь идет о том, чтобы дать себе почувствовать, что происходящее в российском информационном пространстве (а значит, и в русском языке) — это нечто важное, то, на что стоит обратить внимание. Мы сами нагнетаем представление о важности русского языка и, в результате, противоречим сами себе.

Наконец, несколько странно (мягко говоря) поддерживать снижения роли русского языка, приводя веские обоснования в пользу французского, немецкого, испанского и т.д. языков. и в то же время сами говорить на ужасно загрязненном латышском языке. Выросли поколения, которые вообще не жили при оккупационном режиме или почти не пострадали от него. Однако, слушая их речь можно сделать вывод, что «davai», «točno» (я даже не говорю о таких более «сложных» кальках, как, например, «pagaidām!» на прощание) являются нормальными элементами латышского языка. Я не возражаю против обсуждения русского языка в контексте политического жеста, но мне это кажется бессмысленным, если при этом не проявляется уважение к латышскому языку».

Давай отменим русский язык: Зандерс о политическом жесте и загрязненном латышском