О Пушкине написаны библиотеки. Кажется, что в его биографии уже не осталось ни одного белого пятна. И всё же время от времени из старых газет, архивных папок и пожелтевших писем возникают неожиданные сюжеты — маленькие исторические новеллы, позволяющие увидеть поэта не бронзовым памятником, а живым человеком.

Перед вами одна из таких историй. Она начинается в Риге, где Пушкин никогда не был, и рассказывает о несостоявшейся поездке поэта на лечение, о его переписке с Анной Керн, о чиновниках, губернаторах, тайном надзоре и о том, каким образом судьба великого изгнанника оказалась связана с нашим городом. А напечатана она была в газете «Сегодня» в ноябре 1936 года за подписью Е. Климов.

«Неразрешённая поездка Пушкина в Ригу для операции»

Вопрос о том, имеется ли какая-нибудь связь у Пушкина с Ригой, представляет для нас, живущих в Риге, сейчас большой интерес.

Сам Пушкин, как известно, в Риге никогда не был. Но Жуковский хотел устроить ему в мае 1825 года поездку в Ригу для лечения. Соседка по имению — П. А. Осипова — вела даже переговоры с рижским хирургом Руландом по поводу операции. Ходатайство же самого поэта на имя императора Александра I с просьбой о разрешении на выезд в Европу для лечения не было удовлетворено. Лечиться ему разрешили, но только не в Европе, а во Пскове.

Есть две области, в которых можно искать следы Пушкина в Риге. Первая — это переписка поэта с Анной Петровной Керн, жившей одно время в Риге. Керн вдохновила Пушкина на создание одного из лучших его стихотворений: «Я помню чудное мгновенье». Другая область — переписка псковского губернатора фон Адеркаса по поводу Пушкина с рижским военным генерал-губернатором маркизом Паулуччи, в ведении которого Псковская губерния тогда находилась.

I

Своим посланием «К А. П. Керн» Пушкин обессмертил её так же, как Петрарка обессмертил Лауру, а Данте — Беатриче. Пройдут века, и когда множество исторических событий и исторических деятелей, которые представляются нам очень крупными, будут забыты, личность и судьба Керн как вдохновительницы Пушкинской музы будут возбуждать большой интерес, вызывать споры, предположения и воспроизводиться романистами, драматургами, живописцами и скульпторами...

Так писал Н. И. Черняев в 1900 году, разбирая послание «К А. П. Керн».

В первый раз Анна Петровна попала в Ригу в 1819 г., когда вместе с мужем, генералом Керном, приехала на манёвры в Прибалтийский край. В сентябре 1819 г. она получила приглашение на бал в Замке. Во время этого бала, на котором присутствовал Александр I, Анна Петровна имела случай беседовать с императором.

Она отправилась на бал с мужем и двоюродной сестрой и поместилась, по свойственной ей робости и скромности, около менее важных дам в уголке у печки. Генерал Сажен её заметил и, подойдя, вывел почти на середину залы, где остановился и, осыпая её комплиментами, просил снять длинную перчатку, чтобы расцеловать ей руку.

Анна Петровна, по её словам, очень сконфузилась, оробела, неловко раскланялась и воротилась в свой уголочек.

«Я об этом распространяюсь потому, — говорит она в своих воспоминаниях, — что много лет спустя, когда я была в Риге, мне напоминали некоторые знакомые о моей робости и скромности, очень нравившихся во мне всем».

В конце июня 1825 г. Анна Петровна поехала к тётушке своей, П. А. Осиповой, в Тригорское Псковской губернии. Муж её, в то время уже комендант города Риги, остался на месте службы.

Соседом по имению с Осиповой был Пушкин. Ещё раньше, в Петербурге, в доме у Олениных, он встретился с А. П. Керн. Теперь же, через несколько лет, в тихой глуши Тригорского и Михайловского снова воскресли воспоминания. «Ваш приезд в Тригорское, — писал потом Пушкин, — оставил во мне впечатление глубже и мучительнее того, которое произвела на меня в былые дни наша встреча у Оленина».

Приведём рассказ о встрече А. П. Керн с Пушкиным в Тригорском в изложении её самой. «Мы сидели за обедом и смеялись; вдруг вошёл Пушкин с большой толстой палкой в руках. Тётушка мне его представила; он очень низко поклонился, но не сказал ни слова: робость видна была в его движениях. Я тоже не нашлась ему что сказать, и мы не скоро ознакомились и заговорили.

Да и трудно было с ним вдруг сблизиться: он был очень неровен в обращении — то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, — и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту.

Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренне...

Через несколько дней тётушка предложила нам всем после ужина прогулку в Михайловское. Пушкин очень обрадовался этому — и мы поехали.

Погода была чудесная, лунная ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тётушка с сыном в одном, сестра, Пушкин и я — в другом. Ни прежде, ни после я не видела его так добродушно весёлым и любезным.

Приехав в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый запущенный сад — "Приют задумчивых дриад", с длинными аллеями старых деревьев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника — вздрагивать.

Тётушка, приехав туда вслед за нами, сказала: "Дорогой Пушкин, окажите честь вашей гостье, показав ей ваш сад".

Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню.

На другой день (19 июля, в воскресенье) я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою. Пушкин пришёл утром и на прощанье принёс мне экземпляр II главы «Онегина» в неразрезанных листках, между которыми я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами:

К ***

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты...

Когда я собралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил его и не хотел возвращать; насилу выпросила я его опять; что у него промелькнуло тогда в голове — не знаю.

Стихи эти я сообщила барону Дельвигу, который их поместил в своих «Северных Цветах».

Автограф этого стихотворения вместе с Анной Петровной прибыл, очевидно, в Ригу; впоследствии он был у Глинки, а Глинка его затерял.

А. П. Керн уехала из Тригорского с тётушкой и кузиной, дав Пушкину разрешение переписываться с нею. За осень 1825 года — то время, что Анна Петровна снова провела в Риге, — Пушкин написал ей и её тётушке ряд замечательных писем, может быть лучших из всей своей переписки по искреннему чувству и игривой непосредственности.

Уже 21 июля, через два дня после отъезда, он пишет А. Н. Вульф (кузине Керн) в Ригу: «...Я каждую ночь гуляю по саду и говорю: она была здесь; камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе... Однако же мысль, что её прелестные глаза остановятся на каком-нибудь рижском вертопрахе с тем же пронзающим сердце и сладостным выражением, — нет, эта мысль мне несносна».

Вот некоторые выдержки из писем, касающиеся генерала Керна. Из письма 14 августа 1825 г.:

«В каком положении подагра вашего супруга? Надеюсь, что она порядочно прихватила его на другой день после вашего приезда? Поделом ему! Если б вы знали, какое отвращение, смешанное с почтением, я питаю к этому человеку! Божество моё, ради Бога устройте, чтоб он играл и страдал подагрой... Подагра, подагра! Это моя единственная надежда!

А г-н Керн человек достойный, умный, рассудительный и проч., и у него только один недостаток — что он вам муж. Как это можно быть вашим мужем? Об этом я не могу себе составить понятия, как и о рае».

Через две недели Пушкин пишет:

«Если ваш почтеннейший супруг слишком надоел вам, бросьте его, знаете ли как? Оставьте всё ваше семейство, возьмите почтовых и приезжайте... Вы думаете в Тригорское? — совсем нет — в Михайловское. Этот прекрасный проект бродит у меня в голове уже целую четверть часа... Понимаете ли вы, как велико было бы моё счастье!»

В сентябре тон письма уже немного спокойнее:

«Постарайтесь же как-нибудь наладить с этим проклятым Керном. Согласен, что он не гений, но ведь и не идиот же он... Во что бы то ни стало вы должны нынешней осенью приехать сюда или во Псков... Как вы думаете об этом? Так приедете? Да? А до тех пор не решайте ничего насчёт вашего мужа... Вы молоды, перед вами целая будущность, а он...»

Но Анна Петровна не следовала советам Пушкина и оставалась временно с мужем. В октябре 1825 г. она снова посетила Тригорское, но на этот раз с супругом. 

«Муж её очень милый человек, — пишет в одном письме Пушкин, — мы познакомились и подружились». Анна Петровна вспоминает несколько иначе: «...Он (Пушкин) очень не поладил с мужем...»

Интересно отметить те места писем Пушкина к Осиповой и Керн, в которых он упоминает Ригу. «Я надеюсь, что эти письма застанут Вас уже в Риге, весёлую и довольную путешествием». «Если Рига вам нравится, веселитесь и вспоминайте иногда изгнанника Тригорского (то есть Михайловского); вы видите, я смешиваю наши жилища, и всё по привычке». «Полагаю, что Вам в Риге лучше известно, что делается в Европе, чем мне в Михайловском».

Надо предполагать, что генерал Керн, будучи комендантом, жил в цитадели, там, где комендатура помещается и сейчас. На это указывает замечание в письме Пушкина к Осиповой: «В Риге, в её проклятой крепости, она (то есть А. П. Керн)...»

Окружённая каналом, цитадель была действительно в начале XIX века крепостью.

Как на косвенное доказательство местожительства Керна можно указать адресную рижскую книгу за 1846 г., в которой адрес коменданта указывается в цитадели: Кронсгебейде № 1. Нужно думать, что и в 30-х годах адрес коменданта был тот же.

В латвийских архивах можно видеть документы и приказы, подписанные Керном как комендантом города Риги. Известно также, что он был почётным членом общества, существующего ещё и ныне. В рижских православных церковных архивах встречается имя генерала Керна как восприемника и крёстного отца. 

Сведений же об Анне Петровне в рижских архивах пока не обнаружено — это можно объяснить кратковременностью её пребывания в Риге. В конце 1825 года её уже здесь не было, она уехала от мужа в Петербург.

«Уезжая из Риги, — рассказывает она, — я послала Пушкину последнее издание Байрона, о котором он так давно хлопотал, и получила ещё письмо, чуть ли не самое любезное из всех прочих...»

Пушкин писал это письмо 8 декабря 1825 года. На этом связь Пушкина с Ригой через А. П. Керн кончается.

II

Зависимость Пушкина от рижского генерал-губернатора представляется в следующем виде. Поэту разрешено было в 1824 году покинуть Одессу и поселиться в Михайловском, Псковской губернии, родовом имении матери Пушкина.

«А я от милых южных дам,
От жирных устриц черноморских,
От оперы, от тёмных лож
И, слава Богу, от вельмож,
Уехал в тень лесов Тригорских
В далёкий северный уезд —
И был печален мой приезд».

Пушкин прибыл в Михайловское 9 августа 1824 г., не заезжая во Псков, как того желал псковский губернатор фон Адеркас.

По специальному требованию губернатора Пушкин всё же был вызван во Псков и дал подписку в том, что он обязуется жить безотлучно в поместье родителя своего, вести себя благонравно, не заниматься никакими неприличными сочинениями и суждениями, предосудительными и вредными общественной жизни.

Псковский губернатор действовал, понятно, не самочинно, а по предписанию свыше.

Псковская губерния около 1820 года была включена в подчинение рижскому военному, лифляндскому, эстляндскому и курляндскому генерал-губернатору, которым в то время был маркиз Паулуччи. Поэтому предписания во Псков шли из Риги.

Маркиз Паулуччи.

Мы знаем рапорт псковского губернатора маркизу Паулуччи от 4 октября 1824 года:

«Имея честь получить предписание Вашего Сиятельства от 15 июля о высланном на жительство во вверенную мне губернию коллежском секретаре Пушкине и об учреждении над ним присмотра, я относился к г. губернскому предводителю дворянства, дабы избрал одного из благонадёжных дворян для наблюдения за поступками и поведением Пушкина.

И получил от него, г. губернского предводителя дворянства, уведомление, что попечителем над Пушкиным назначил он коллежского советника Рокотова, который, узнав о сем назначении, отозвался болезнью, а равно и от поручения, на него возложенного.

Г. губернский предводитель дворянства, уведомив меня о сём, присовокупил, что помимо Рокотова, которому бы можно поручить смотрение за Пушкиным, он других дворян не имеет.

Итак, по прибытии означенного коллежского секретаря Александра Пушкина и по отобрании у него подписки, и по сношении о сём с родителем его, г. статским советником Сергеем Пушкиным, известным в губернии как по его добронравию, так и честности, и который с крайним огорчением об учинённом преступлении сыном его отозвался неизвестностью, поручен в полное его смотрение с тем заверением, что он будет иметь бдительное смотрение и попечение за сыном своим».

В ответ на рапорт псковского губернатора маркиз Паулуччи отвечает ему 10 октября 1824 года. Вот текст этого распоряжения:

«Псковскому гражданскому губернатору.

На рапорт Вашего Превосходительства от 4-го числа сего октября за № 7797-м даю знать, что если отец высланного на жительство во вверенную Вам губернию к родственникам коллежского секретаря Пушкина, господин статский советник Пушкин, согласился дать подписку в том, что он будет иметь неослабный надзор за поступками и поведением своего сына, то в сем случае может сей последний оставаться под присмотром отца своего и без избрания особого к таковому надзору дворянина, тем более что родительская власть неограниченнее посторонней и что отец Пушкина, по удостоверению Вашего Превосходительства, есть из числа добронравнейших и честнейших людей».

Как известно, родительский надзор кончился скандалом. Отец обвинил сына в том, что он будто бы хотел побить отца.

Домашняя атмосфера настолько тяготила Пушкина, что он думал даже просить императора перевести его в какую-нибудь крепость. Но отец решил сам покинуть Михайловское, отказался от взятого им на себя политического надзора за сыном и уехал с семьёй в ноябре 1824 года.

Пушкин остался в Михайловском один. Гласный надзор был с него снят.

Возможно, что генерал Керн, встречаясь в Риге с маркизом Паулуччи, мог говорить с ним о Пушкине и способствовать таким образом снятию гласного полицейского надзора.

Но негласный надзор за ним продолжался. Почти через год, 8 августа 1825 года, Пушкин в письме к Осиповой в Ригу спрашивает:

«Что говорил Вам Керн относительно родительского надзора Адеркаса надо мною? Не решительные ли это приказания? Значит ли что-нибудь Керн в этом деле или это одни общественные толки?»

Пушкин не подозревал, что и в 1826 году, уже после казни декабристов, за ним тайно наблюдали. Во все концы России были разосланы офицеры, преимущественно флигель-адъютанты, для собирания сведений, не укрывается ли ещё где-нибудь гидра революции и остатки вольного духа.

Был послан такой соглядатай и в Прибалтийский край, в область управления маркиза Паулуччи. Проезжая через Псков, этот агент собрал сведения о Пушкине, но, не найдя ничего предосудительного в поведении поэта, составил соответствующий рапорт.

Е. КЛИМОВ.