Скандал в Лифляндии: история о шпиономании и «подрывной фильме» времён Первой мировой

Началось все с кинокартины, или как тогда говорили с фильмы (именно так, в женском роде) «Цепь скорби и страданий». Прежде всего следует заметить: ее название идеально отражает собой три части текста, приложенные к этой истории. 

Фильма вышла на экран, и тут уж либо начальнику контрразведывательного отделения штаба Двинского военного округа она попалась на глаза не в добрый час, но так или иначе, родился документ — настоящий памятник эпохе, достойный не меньшего внимания, чем сам фильм.

И документ этот гласил:

«12 апреля сего года в г. Вольмаре в кинематографе «Класс» содержатель Пурин поставил военную драму в 5 частях «Цепь скорби и страданий». В драму эту, с целью ввести в заблуждение публику, введен романтический элемент, но в действительности в ней представлен план германских побед германских войск, а именно: 1) взятие неприступных окопов, 2) взятие в плен наших и союзных войск, 3) взятие сильных крепостей, 4) необычное ликование немцев, как победителей, 5) торжество немцев по случаю награждения героев их железными крестами за победы над нашими и союзными войсками.

Драма представляла не только вымышленные немецкие победы, но и хорошо организованное ими шпионство, сопровождающее всякий их успех. Картина эта была поставлена между прочим и на 2-й день Светлой Пасхи, в присутствии местного Уездного Начальника Игнатьева, наших официальных и военных чиновников, а в особенности громадного числа нижних чинов. На 3-й день один из публики – подполковник — не допустил на эту картину нижних чинов, а во время представления большая часть публики, возмущенная содержанием картины, удалилась из кинематографа.

Владелец кинематографа Пурин объяснил, что программа разрешена цензурой, но в действительности видно было программа через цензуру не проходила, а … разрешил лично Начальник уезда Игнатьев – германофил, женатый на немке.

Постановка картины, разрешенной Игнатьевым, безусловно могла повлиять удручающе не только на местное население, но в особенности на воинов, подорвав у них бодрость и уверенности в одолении врага».

Что и говорить — по меркам того времени дело пахло не просто скандалом, а чуть ли не государственной изменой. В более поздние десятилетия подобное назвали бы идеологической диверсией и, вероятно, припечатали бы десятком резолюций с грифами разной степени зловещести.

Однако российская бюрократия, при всей своей любви к панике, иногда всё же проявляла любопытство. Было решено устроить закрытый просмотр крамольной ленты — исключительно для людей серьёзных, облечённых властью, погонами и ответственностью. На следующий день кинематограф «Палас», принадлежавший Петру Давидовичу Пурину, для обычной публики закрыли. Зато в полутёмном зале с удобством разместились: начальник 6-й Сибирской стрелковой дивизии, начальник её штаба, Вольмарский уездный начальник и этапный комендант.

Картина была просмотрена со всей возможной строгостью. Вердикт же оказался убийственно прост: ничего преступного фильм не содержит.

Тут история приобрела уже совсем русский оттенок — с неизбежным всплытием старых грехов, ненужных знакомств и подозрительных биографий. Выяснилось, что лента попала в Вольмар из Пскова, от владельца прокатной конторы некоего Гуцмана. До того фильм демонстрировался и в Риге, и в Москве. Причём в Риге его сперва также попытались запретить, но лифляндский губернатор Звегинцов соизволил ознакомиться лично — и разрешил прокат.

Зато о самом Пурине немедленно вспомнили всё, что только можно было вспомнить: и старую судимость 1910 года за подкуп ложных свидетелей, и пребывание в арестантских ротах, и последующий полицейский надзор. Имперская машина вообще обладала редким талантом вытаскивать из прошлого человека именно те бумаги, которые в данный момент были особенно кстати.

Все сведения отправились по инстанциям — секретно, срочно, с приложениями и сопроводительными записками. Дело дошло до начальника контрразведки штаба Северного фронта, который не преминул лично наложить на донесение резолюцию; впрочем, то ли от раздражения, то ли от привычки к осторожности, часть написанного затем собственноручно зачеркнул. Кажется, в тех строках содержалось несколько крепких слов в адрес местных контрразведчиков, их агентуры и умственных способностей некоторых усердных служак.

А что до самого фильма — упоминания о нём в документах встречаются и поныне. Но сохранилась ли хотя бы одна плёнка этой загадочной «Цепи скорби и страданий», неизвестно. А жаль. Такие истории редко обходятся без занятного финала.

Впрочем, что сетовать на идиотизм рядовых служак, если пример им подавали с самого верха. Вот, например, что писал генерал Бонч-Бруевич в мемуарах под характерным названием «Вся власть советам!» (да, после революции он перешел на службу к большевикам):

«Едва ли не самый большой скандал вызвала высылка гофмейстера двора фон Экеспарре. Дредноутам, составлявшим основу Балтийского флота, необходим был выход в открытое море. Германские подводные лодки, проникавшие в Финский залив, делали прямой путь опасным. Поэтому вдоль южного берега был проложен секретный фарватер, безопасный от неприятельских мин.

Контрразведка, однако, установила, что каждый раз, когда наши корабли направлялись по этому фарватеру, кто-то сигнализирует об их выходе немцам. Световые сигналы подавались с северной оконечности острова Эзель. Дальнейшее расследование показало, что сигнализацией занимаются служащие расположенного в этой части острова имения действительного статского советника Экеспарре. Вдоль берегов Финского залива начали курсировать два специально наряженных катера. Немного спустя сигнальные посты в имении Экеспарре были ликвидированы, а сам он под надежной охраной отправлен в Сибирь». 

Представляете себе уровень умственной отсталости Бонч-Бруевича? Где Финский залив, а где северная оконечность Эзеля (ныне Сааремы)! И как «служащие Экеспарре» обнаруживали с Эзеля корабли, идущие в Финском заливе, если оттуда даже до Таллина — тогда Ревеля — 100 км? И кому они могли сигнализировать — немецким подлодкам? Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять бессмысленность такого мероприятия. 

И потом: русские дредноуты выходили из Финского залива (точнее со своей базы в Гельсингфорсе/Хельсинки) за всю войну ровно два раза: в ноябре и декабре 1915 года. Никаким «секретным фарватером» они при этом не пользовались. Так что все эти «охотничьи байки» Бонч-Бруевича рассчитаны на таких же дураков, как он сам…

А между тем генерал-майор Бонч-Бруевич занимал не абы какой пост, а аж начальника штаба Северо-Западного фронта, а впоследствии 6-й армии. Немудрено, что с такими генералами Россия проиграла Первую мировую. Шпионов они умели ловить, а вот воевать…

Ксаверий БЕЛЫЙ.