"Резво выбралась из самолёта, слышу, как женщина на паспортном контроле обращается ко мне по-русски. Полночь, во мне громко взревел задремавший националист: «Почему вы со мной говорите по-русски?!». Пока мы разбираемся с указателями на границе, другой сотрудник аэропорта любезно спрашивает моего партнёра с южноевропейской внешностью: «Ваша жена не из Европы, да? Россия, да?».

Признаюсь, мысленно я выругалась по-русски. Если вы бывали на Кипре, вы всё это уже знаете, а я какое-то время не сталкивалась с таким профилированием и до самой гостиницы  возмущалась. «В посольстве России на Кипре найден „покончивший с собой“ сотрудник», «пропавший российский олигарх найден мёртвым на территории, контролируемой Британией», «министр иностранных дел Кипра заявил, что Кипр делает всё возможное, чтобы разорвать связи с Россией», «в Пафосе сбежавший страус остановил движение», — еду в автобусе в гостиницу и знакомлюсь с актуалочкой на местном новостном портале.

Перед поездкой на Кипр опрашивала друзей, кто там был, и несколько человек посоветовали северную часть как более красивую и интересную. Мои знания о здешней политике ограничиваются «чем-то, что Греция и Турция не могут поделить», но на моё наивное предложение заглянуть на север друг мгновенно реагирует: «Нет, ну если ты хочешь поехать туристом на нелегально оккупированную территорию — пожалуйста. Но без меня». Да, он жил в Украине, да, он чувствителен к этим вопросам, но его категоричность поначалу раздражает. Однако интернет быстро ставит меня на место — на форумах путешественников бесчисленные туристы спрашивают советы про «Турецкий Кипр», а киприоты не устают писать, чтобы не называли нелегально оккупированную и международно непризнанную территорию «частью Турции».

«Не вмешивайте сюда политику, я просто приехал наслаждаться солнцем, почему всегда всё надо делать политическим?», — ноет один турист. «Пожалуйста, вы не понимаете, я просто хочу познакомиться со всей вашей прекрасной землёй, включая Турецкий Кипр», — пишет другой. «Почему вы так цепляетесь за прошлое? Какая разница во флаге? Север такой красивый, вам стоит это оценить!» И мой фаворит: «Guys, please, don’t fight, you make me sad».

Реклама, информация, указатели — улицы полны русского языка. В продуктовом супермаркете принципиально кладём в тележку продукты, на которых нет перевода на русский. Продавщица всё равно обслуживает меня по-русски.

В горах находим местный бар, где киприоты смотрят футбол, и тихо болеем за ту команду Кипрской лиги, которая, как мы выяснили в интернете, не принадлежит русскому олигарху. Через Лимассол — российскую прачечную с безвкусными небоскрёбами и люксовыми автосалонами — проезжаем, почти ничего толком не посмотрев. По вечерам читаю про исторические связи Кипра и Греции с Россией. В Википедии нахожу статью о русских киприотах и впервые в этой интернет-энциклопедии что-то правлю. Там написано: «Accusations of money laundering and illicit activities have cast a shadow over the community». Удаляю «accusations of».

Кипр делает меня неожиданно грустной. Огромные блестящие рекламные щиты с призывами «инвестируй, инвестируй, инвестируй» контрастируют с очевидной бедностью, для которой я не нахожу статистических подтверждений — ни минимальная, ни средняя зарплата, ни индекс неравенства, ни уровень безработицы этого не показывают. И всё же — повсюду заброшенные деревни, полупустые города. «Украина через пятьдесят лет», — мрачно комментирует мой друг. Никосия — самая грустная столица, в которой я когда-либо была: в несезон её не заполняют туристы, и очень наглядно видно, как мало здесь местных, как много обанкротившихся бизнесов и как сильно не хватает молодых людей. Не замечаю кинотеатров, музеев современного искусства или галерей, которые не были бы специально заточены под туристов. Может, они прячутся, надеюсь, что прячутся. На стене, которая отделяет нас от турецкой марионеточной республики, много болезненно красивых рисунков на темы войны и мира — посередине ещё и задет израильско-палестинский конфликт, ведь Газа тоже совсем рядом, почти рукой подать. «Enjoy genocide!», — кто-то написал в стиле Coca-Cola.

С башни Шаколаса можно увидеть всю Никосию, но мой взгляд прикован к огромному флагу «Турецкого Кипра» в оккупированных северных районах, сделанному так, чтобы его было чётко видно при посадке самолёта на остров (говорят, его даже из космоса видно). Позже в гостинице специально ищу турецкую пропаганду — смотрю, например, рекламу обучения в «Турецкой Республике Северного Кипра», которая обещает отличное образование, но умалчивает, что этот диплом признаёт только Турция. Смотрю старые репортажи о молодых людях по обе стороны, которые не хотели служить в армии, и думаю, что стало с упомянутым в репортаже ЛГБТК+ кипрским турком, которому за отказ грозил тюремный срок. Узнаю, как сейчас богатые русские пытаются прятать деньги на севере Кипра. Читаю про суд с британской парой, построившей виллу на земле, принадлежавшей киприоту, который из-за оккупации был вынужден покинуть имущество и уехать на юг. Европейский суд высшей инстанции решил в пользу киприота, но имущество он не вернул — Турция, разумеется, это решение не считает легитимным. Богатые британские пенсионеры всё же были вынуждены покинуть виллу, потому что на них тогда ещё распространялись законы ЕС.

Открываю латвийские новости о погоде и думаю, как сейчас живут в Украине. В Instagram попадается остроумное видео, где украинка отвечает своим зарубежным друзьям, которые удивляются, как она сохраняет еду холодной, если в Киеве нет электричества. «Ха, в Киеве нет и отопления, вопрос — как не сохранить себя холодным», — заключает она. В очень красивом кипрском каньоне, прыгая с камня на камень, неизбежно мочу ноги, и арабские парни дарят мне удобную самодельную палку, которая действительно помогает передвигаться. Идя обратно, хочу передать её дальше.

Вижу молодую женщину, которая неуверенно держится за руку друга, но она говорит по-русски с явным московским акцентом. Не рискую — вдруг она поддерживает Путина, не знаю, что она думает о Крыме. Лучше перестраховаться — отдаю палку немецким девушкам.

Недавно в рамках международного проекта меня спросили, готова ли я работать в команде с этническим русским, и я от души растерялась. «Я не готова работать с поддерживающим политику России, независимо от национальности», — сказала я, одновременно чувствуя обиду за саму формулировку вопроса. При этом не осуждаю украинских коллег, которые на такой вопрос нередко с радостью ответили бы «нет». Слава богу, я не главная героиня этой трагической истории, но при этом боюсь случайно повести себя так, будто я ею являюсь.

Как правильно поддерживать Украину и правильно противостоять России, при этом не сваливаясь в ксенофобию?

Мне кажется, это не совсем любопытство превратило мои спонтанные каникулы с девизом «поедем туда, где в Европе теплее всего» в бесконечное копание в интернете по теме, о которой раньше почти ничего не знала. Скорее это чувство вины — меня часто гложет злость за незнание и равнодушие западных людей, а сама, оказывается, позволяю себе столько не знать, пока не ткнусь носом достаточно близко. Но может, это иллюзия, что такой — совершенно символической — причастностью я лучше, чем туристы типа «солнце, пляж, халуми», которых остров вынужден терпеть, потому что история его достаточно разрушила, а теперь его хрупкая экономика держится только на них. Тем более в момент, когда — по крайней мере в глазах Европы — пришло время разрубить позолоченные дружеские связи с Россией. И как вообще возможна такая дружба, если они так хорошо знают, что значит нелегальная оккупация? С другой стороны — разве я имею право упрекать, если несколько дней назад сама была готова оставить свои небольшие, но всё же деньги в оккупированной части Кипра?

На обратном пути наш самолёт совершает вынужденную посадку. Минуты перед этой посадкой, конечно, тянутся, и маленькая часть меня верит, что вместо посадки будет падение. Чтобы отвлечься, продолжаю читать открытые ранее в телефоне статьи про историю и политику Кипра. Друг читает Financial Times. Там опубликовано меткое письмо от преподавателя политологии, который упрекает газету за то, что страны Балтии называют бывшими советскими республиками. Мы смеёмся и не падаем.

В Латвии зверски холодно, но дорога домой занесена невидимым снегом. Звоню соседу, чтобы сжалился и почистил дорогу — у него трактор, а у меня ничего. Он белорус, не говорит по-латышски, поэтому перед звонком обычно с другом проигрываю диалог, чтобы я на своём неуклюжем русском вообще смогла что-то попросить. Я понятия не имею, какие у соседа политические взгляды, но однажды он сказал мне, что не понимает, зачем ездить куда-то, ведь в Латвии и так всё есть. Но по-латышски он не говорит, и это не кипрский аэропорт и не соцсети — это реальная жизнь, где просящая — я, и поэтому использование русского языка больше не политическая позиция, а вопрос выживания. Стыдно ли мне за это своё лицемерие? Конечно.

В благодарность соседу дарю сладости с Кипра. Я дома".