Слева направо: Вольдемар Андерсон – живописец; Александр Древин (Древиньш) - художник-авангардист; Карл Вейдеман - график, театральный художник; Густав Клуцис - художник-авангардист, один из создателей искусства цветного фотомонтажа.

Четыре разных имени, каждый со своей творческой биографией, поисками, взлетами. И с одной и той же датой в конце жизни. 1938 год, расстрелян, захоронен на Бутовском полигоне. У всех четверых. 

Вольдемару Андерсону выпал редкий исторический шанс — увидеть, как старый мир рушится на глазах, и получить приглашение участвовать в строительстве нового. Чем не сказка?

Он родился в Риге в 1891-м, учился живописи в родном городе, а потом история подхватила его и понесла туда, где решалась судьба огромной страны. В 1917 году Андерсон поступил в 7-й Латышский стрелковый полк – и как и большинство рядовых стрелков выборал сторону большевиков. Весной 1918-го, когда советское правительство спешно переезжало из Петрограда в Москву, именно латышским стрелкам доверили охрану Кремля, Ленина и новой власти. Среди этих суровых людей с винтовками оказалось неожиданно много художников.

Кажется невероятным: страна погружалась в Гражданскую войну, а они, поселившись в Кремле, почти сразу организовали художественную мастерскую и устроили выставку своих работ. Словно история дала им передышку и сказала: теперь попробуйте придумать будущее.

Повоевать ему не пришлось. После выставки Андерсон вместе с Карлом Вейдеманом и Карлом Иогансоном был направлен учиться в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Вокруг них складывался удивительный круг людей — художников, которые были убеждены, что революция должна произойти не только в политике, но и в искусстве.

Сегодня русский авангард 1920-х часто воспринимается как набор смелых экспериментов с формой. На самом деле для его участников это было не искусство ради искусства. Они всерьёз собирались переделать мир. И право, Андерсону, так и не успевшему всерьез повоевать в Гражданской, поверить в такую переделку было проще – ведь он не видел, чем она оканчивается, когда большие идеи спускаются на землю и начинают давить маленьких людей. Впрочем, не он один тогда поверил в советскую сказку.   

"Жница". Начало 1920-х.

Казимир Малевич мечтал освободить живопись от всего лишнего. Владимир Татлин проектировал башню для нового человечества. Конструктивисты придумывали мебель, одежду, плакаты, типографику, организацию пространства. Художник больше не хотел быть человеком, который пишет красивые картины для богатых гостиных. Он должен был стать инженером новой жизни.

Именно в этой атмосфере жил и работал Андерсон. Он вошёл в Латышскую трудовую художественную коммуну, где рядом существовали будущие классики авангарда и люди, пришедшие в искусство буквально «от сохи». Большинство из них были детьми рабочих и бедных крестьян, многие — беженцами Первой мировой. Они не получили в наследство дворцов и коллекций старых мастеров. Зато получили чувство, что история начинается заново и что именно им поручено нарисовать её первые страницы.

В 1922 году Андерсон поступил во ВХУТЕМАС, окончил его в мастерской Константина Коровина. В 1925-м вступил в Ассоциацию художников революционной России. Преподавал. Выставлялся. Работал много и успешно.

Это было счастливое время. Художественная жизнь Москвы кипела так, как не кипела никогда прежде. Каждый месяц появлялись новые объединения, новые манифесты, новые проекты переустройства мира. Художники спорили, ломали каноны, изобретали новые формы и искренне верили, что искусство способно изменить человека.

Пионер-безбожник. 

Они были похожи на детей, которым неожиданно отдали огромную строительную площадку. Проблема состояла в том, что стройка шла не только в мастерских.

Пока художники проектировали будущее, страна постепенно погружалась в другую реальность. Уже в конце 1920-х началось раскулачивание. За ним пришли голод, массовые репрессии, уничтожение целых социальных слоёв. Государство, которое когда-то приветствовало творческую свободу как союзника революции, всё меньше нуждалось в свободе и всё больше — в дисциплине.

Но многие этого не замечали. Или не хотели замечать. Или считали, что цена неизбежна ради великой цели. Андерсон принадлежал именно к тем, кому долгое время удавалось смотреть в сторону.

К началу 1930-х стало ясно, что авангард проиграл. Место мечты о новом искусстве занял социалистический реализм — понятный, управляемый и идеологически безупречный. От художника теперь требовалось не искать новые формы, а подтверждать правильность уже найденного государством пути.  

Многие оказались на обочине, жили в бедности и безвестности, а кто-то получил официальное признание, а вместе с ним — квартиру и мастерскую из тех, что были специально выстроены для художников вблизи стадиона “Динамо”.

Андерсон сумел встроиться в новую систему. Писал историко-революционные полотна, портреты военачальников и партийных деятелей. Среди его работ - «Прорыв деникинского фронта красными латышскими частями», портреты командиров латышских стрелков Роберта Эйдемана, Яна Лациса, других героев новой эпохи.

Со стороны могло показаться, что жизнь удалась. Карьера состоялась. Государство признало. Будущее выглядело надёжным. Но это была иллюзия.

Потому что система, которой он служил и которую изображал на своих полотнах, уже начала пожирать собственных создателей.

В 1937 году Андерсона арестовали одним из первых среди бывших членов латышской художественной коммуны. Обвинение было стандартным для эпохи Большого террора: участие в контрреволюционной фашистской террористической организации, якобы действовавшей при латышском обществе «Прометей».

Следствие не нуждалось в доказательствах. В те годы в делах художников встречались сюжеты, достойные театра абсурда. Один из обвиняемых собирался писать картину о латышских стрелках в Кремле и хотел сделать натурные зарисовки. Следователь записал: истинной целью была «рекогносцировка» для подготовки террористического акта против Сталина.

Логика террора была проста: если государство решило, что ты враг, любые твои действия становятся уликами.

Андерсона расстреляли в 1938-м. Тогда  же погибли его товарищи по той самой революционной художественной молодости — Александр Древин, Карл Вейдеман, Густав Клуцис, Ян Калнынь и многие другие латышские художники.

Особенно страшно выглядит ещё одно обстоятельство. Герои портретов Андерсона тоже исчезали  один за другим. Эйдеман был расстрелян. Лацис был расстрелян. Многие командиры и комиссары, которых художник писал как строителей нового мира, закончили жизнь в тех же расстрельных списках.

...Русский авангард 1920-х был, пожалуй, самой красивой попыткой такого строительства - дерзкой, талантливой, местами наивной, но совершенно искренней. Они хотели изменить жизнь через искусство. А жизнь изменила их сама. 

И когда сказка закончилась, оказалось, что она была написана в жанре трагедии.

Ксаверий БЕЛЫЙ.