Карлис Улманис вошел во власть без выстрелов. Без баррикад. Без крови. Просто ночью выключили парламент, как выключают свет в коридоре за ненадобностью. Конституцию положили под сукно. Сейм распустили. Партии — тоже. Даже собственный Крестьянский союз отправили под нож, чтобы ни у кого не оставалось иллюзий: отныне государство — это не система, а один человек. Улманис сохранил за собой пост премьер-министра, прихватил еще и внешнюю политику, а вскоре примерил и президентское кресло. В Латвии больше не осталось ни одного выборного института. Только назначения сверху. Только вертикаль. Только вождь.

Пара цитат, чтобы понять всё величие этого гиганта мысли, отца латвийского авторитаризма:

«Как многие великие основатели религий породили новые учения не только в религии, но и в нравственности и социальных воззрениях, как основатели великих религий стремились создать новый тип и убеждения человека, д-р Карлис Улманис, основатель нового государства, стремится создать новый нормальный тип латыша, создав его по своему образу и подобию» (Янис Лапиньш).

«Латышский народ, в легендарной борьбе, равной которой не знает история, возвратил свою независимость и восстановил свое государство, которое 15 мая 1934 г. стало национальным государством с присущим особенностям латышей устройством и гениальным хозяином во главе, выйдя на новый исторический путь» (Юлийс Аушкапс, будущий, кстати, министр образования).

Идеологи нового режима объясняли все происходящее почти по-европейски модно. Мол, эпоха партий умерла. Европа больна. Парламентская болтовня ослабляет нацию. Народ должен стать «монолитным». Под словом «народ», правда, понимались исключительно латыши. Четверть населения страны — русские, евреи, поляки, белорусы, немцы — словно выносилась за скобки новой Латвии. Им напоминали: вы здесь гости, даже если ваши деды лежат в этой земле.

Лозунг «Латвия — латышам» звучал и раньше. Но после переворота он перестал быть лозунгом и стал кадровой политикой. Двери госслужбы для «инородцев» начали медленно, но последовательно закрываться. Русских чиновников вытесняли из учреждений. Национальные школы душили правилами (хотя – отдадим тут должное Улманису – не закрывали в принудительном порядке). Бизнес обкладывали налогами так, чтобы предприниматель сам понял намек. Государство перестраивалось по принципу этнической лояльности: свой — значит надежный.

И что интересно — многие русские поначалу этот переворот поддержали.

Парадокс? Нет. Обычная человеческая усталость от хаоса. Русские депутаты, еще вчера ругавшие латышских националистов, после 15 мая спешили приветствовать новую власть. Им казалось: хуже парламентского цирка уже не будет. Да и сам Улманис до переворота умело молчал о своих настоящих взглядах. Он не кричал с трибуны о «чужаках». Не размахивал националистическими лозунгами. На фоне радикалов выглядел почти умеренным государственником. Многие купились.

Особенно группа Сергея Трофимова — русские аграрии, которые еще в Сейме тяготели к союзу с улманисовцами. Их газета «Голос народа» продолжала выходить даже после переворота — редкая привилегия для того времени. Трофимов писал о «спасении государства», о борьбе против социалистов и фашистов одновременно, о «настоящем народовластии». В благодарность ему дали должность в Министерстве образования — курировать русские школы. Это очень характерная история для авторитарных режимов: сначала тебе дают кабинет, чтобы показать лояльность меньшинств, а потом начинают прижимать эти меньшинства.

Закон о государственном языке ужесточили уже летом 1934-го. Решением министра внутренних дел были запрещены названия на афишах кинотеатров на других языках, кроме латышского, а в общественных местах запрещено воспроизведения через громкоговорители песен на ином языке, кроме латышского.

Даже в самоуправлениях русский разрешался лишь там, где меньшинство составляло не меньше половины населения — и то с особого разрешения. Государство как будто говорило русским: ваш язык мы терпим, но видеть его не хотим.

При этом Улманис умел быть внешне обаятельным. В Даугавпилсе он даже начал речь по-русски: «Привет всем тем, кто еще не успел выучить латышский язык». Публика аплодировала.

Но для русского общества прозрение наступило быстро. Людей, вчера приветствовавших переворот, начали выдавливать на обочину. Газеты закрывались. Общественные деятели теряли работу. За бывшими депутатами устанавливалась слежка. Михаил Каллистратов — один из заметных русских политиков — вообще оказался в лагере под Лиепаей вместе с социал-демократами и прочими «ненадежными». Формально — за связи с левыми. По сути — за то, что режим ему не доверял.

Это вообще важная черта улманисовской Латвии: режим не любил ярких людей. Особенно тех, у кого была собственная аудитория. Русских общественников постепенно превращали в статистов собственной истории. Кто-то пытался приспособиться. Кто-то замолчал. Кто-то ушел во внутреннюю эмиграцию.

А потом случилось убийство архиепископа Иоанна Поммера.

Для русской православной Латвии это был удар почти мистического масштаба. Поммер был не просто церковным иерархом — он был фигурой, которая удерживала русскую общину в состоянии внутреннего достоинства. Человек огромного авторитета, сумевший в начале 1920-х сохранить каноническую связь Латвийской православной церкви с Москвой, несмотря на давление властей и попытки раскола. Его смерть в октябре 1934 года многие восприняли как знак: прежняя эпоха закончилась окончательно.