«Возможно, мы живём на краю обрыва»: экс-министр финансов — о прошлом, будущем и русском языке

— Вы были одним из тех, кто 4 мая 1990 года голосовал за восстановление независимости Латвии. Каковы ощущения сейчас? Есть те, кто говорит, что всё хуже некуда, другие говорят, что так хорошо, как теперь, мы никогда не жили.

— Я бы не согласился ни с теми, ни с другими. Латвия многого достигла, но довольно мало того, чему так уж сильно радоваться. Та геополитическая ситуация, в которой мы находимся, никому не позволяет по-настоящему утверждать, что мы живём хорошо как никогда. Может быть, мы живём сейчас на краю обрыва.

То, что мы экономически живём сравнительно хорошо, ещё ничего не значит. У нас растёт госдолг всё в более быстром темпе, когда-то нам придётся его возвращать. Сравнивать это место, какое оно сейчас, с тем, каким оно было раньше, не вполне корректно. Время идёт вперёд, так что вполне логично, что должно становиться лучше. Если мы сравним себя с соседями, то мы знаем, какова ситуация. Мы не самые сильные, хотя в 1990-м начинали практически с одних и тех же стартовых позиций. Теперь Латвия попала в отстающие.

— Какова ваша версия о том, почему Латвия отстаёт?

— Три года назад я написал эссе «Почему Латвия не может лучше?» (Kāpēc Latvija nevar labāk?). Что я в нём хотел сказать? Во-первых, я хотел выяснить, действительно ли мы — самые слабые из стран Балтии. Пройдя сквозь широкий спектр вопросов, пришлось признать, что это так. Второй вопрос — как мы оказались на последнем месте? Почему? Третий —  как оттуда выбраться? Ответ на второй вопрос вышел не очень простым, хотя с другой стороны он даже очень прост, интуитивно ясен многим латышам.

Последствия оккупации в Латвии намного тяжелее, чем в Литве и Эстонии. Поэтому мы — самые слабые и последние. Я имею в виду то, что повлияло на всю культуру общества. Прежде всего, это очень большой удельный вес приезжих и их потомков, многие среди них даже не говорят на латышском. Но, увы, есть и немалая часть латышей, чья культура в советские годы более или менее изменилась. Эти вещи быстро поменять невозможно. Даже не вполне ясно, как это делать. Какие-то способы есть, но мне кажется, что никто это делать даже не пытается.

(…)

— Если мы говорим об изменениях культуры общества, то можно упомянуть ещё уехавшую в 1939-м немецкую общину, которая почти вся состояла из образованных людей; депортации 1941 и 1949 года, наиболее интеллигентную часть латышского народа, эмигрировавшую в конце войны. На их место приехало много людей другой культуры. Далеко не из Москвы или Ленинграда — из глубокой провинции. Общество сильно изменилось. Это все понимают, но нынешние стандарты политического поведения не позволяют об этом упоминать. Это очень скользко звучит. Что делать?

— Один способ — менять эту культуру общества. Хотя бы вначале сделать то, что теперь пытаются делать, — последовательно осуществить переход на обучение на латышском языке. Я в своём эссе предупреждал, что это необходимо, но это не будет так легко и просто, потому что и латыши вовсе не обрадуются, если их ребёнку придётся учиться в классе, где много русских, может, даже большинство. Там везде много сложных вещей, которые так просто не решаются. Нужно время, нужно вовлечение, но у меня есть опасения, что в высшем руководстве страной эти процессы толком не понимают.

Вспомним, сколько времени понадобилось, чтобы убрать русский язык в качестве обязательного языка обучения из школьных программ. Три года прошло, и всё ещё он до конца не изъят. Каких только там не было отговорок, какие только сказки не рассказывали — ведь один способ, как изменить эту культуру — вырвать латышей из русскоязычной информационной среды. Я должен сказать, что у меня самого есть друзья, которые до сих пор в ней живут. Может, они не читают этих русских фашистов, но они что-то читают, и всё это влияет. Это влияет, каковы образцы культуры: что ты цитируешь; каковы образы; на что ты ссылаешься. Не Винни-Пух, а волк с зайцем. Это всё на людей влияет. В конце концов это всё проявляется в повседневных решениях, бизнес-этике, моральных принципах, и в политике тоже.

— Кошмар. Прямо сейчас идут обширные общественные дискуссии о модальном фильтре на ул. Варну. Кажется, всё ясно, на маленькой улочке нет никакой необходимости разрешать транзитное движение.

— Именно так.

— Но какое сопротивление приходится преодолевать.

— Думаю, что это то же самое продолжение советского мышления, ведь в советское время автомобиль был королём. Пешеход, человек, был на последнем месте. Он мог километр тащиться, чтобы перейти улицу, но когда ехал автомобиль, он даже на повороте не должен был пропускать пешеходов. Это ввели гораздо позже, что при повороте ты должен пропустить пешехода, пересекающего улицу. В СССР так не было. Этот автоцентризм настолько глубоко привит многим людям в головы, что они это воспринимают как неотъемлемую часть своей жизни. Принцип. Чуть ли не религиозное убеждение. Ясно, что такие фильтры для движения их бесят. Как и велодорожки, пешеходные переходы и тому подобное.

— Но вы сказали — разве там наверху не понимают? Понимают даже очень хорошо. Но у них 3 октября выборы. Если политик пойдёт и скажет, что уменьшит доступ автомашин везде, куда только хочет подъехать избиратель, его не изберут. Он ориентируется на избирателя, который ничего в своей жизни менять не хочет и живёт в культурном пространстве «Бриллиантовой руки» и Штирлица.

— Хорошо, это мы можем сказать о регулировке движения. Но что мешало отменить обязательный русский язык в школах? Избиратели были «за». Избиратели приветствовали бы это. Единственное, что можно допустить, что они боялись учительских бунтов. Пришлось бы уволить тысячи учителей, обучавших русскому. Латышские дети, если вокруг нет русской среды, этот язык не выучивают. Это совершенно напрасная растрата ресурсов. Так шло три года. По-моему, просто не понимали.

(…)

— Во всём мире большое влияние на политические процессы оказывает так называемый фактор Трампа. То есть в политике теперь можно позволить себе говорить, что хочешь. Раньше всё же нужно было очень следить за тем, что говоришь. Теперь можно вываливать всё, что на языке. Чем глупее, тем лучше. Как, по-вашему, это повлияет на наши выборы?

— Это его форма и внешнее проявление, но Трамп на нас влияет и будет влиять очень существенно. В экономическом плане тоже. Война в Иране вызвала длительный подъём цен на топливо и не только. Ещё и на минеральные удобрения, так что и на продукты питания по всему миру. До выборов это всё точно ещё аукнется. Не менее важен вопрос безопасности.

Каким было главное утверждение лет десять назад и даже ещё меньше? 5-я статья НАТО. США — наш друг и главный защитник. Можно сказать, даже единственный, ведь других-то нет. У немцев армии нет, французы за нас воевать не будут. Остаются только американцы. Это сейчас исчезло, и наша ситуация в плане безопасности полностью изменилась. И как это решить, от руководства страной я не слышал.

— У них и вариантов нет, что сказать.

— И что тогда делать будут?

— Как — что делать? Воевать.

— С кем?

— С тем, кто есть.

— Мы же всё время ждали, что нам придут на помощь американцы.

— Так было, но теперь другие времена. Будь такая ситуация в 2022-м, в растерянности можно было бы и руки опустить, либо наоборот, поднять. Теперь, когда Украина доказала, что может сопротивляться и что это верный путь, ситуация в Европе намного более осознанная.

— Украина велика. Я сейчас не слышу решения. Всё, что рассказывают, довольно неубедительно. Так, по крайней мере, мне кажется. Но дай бог, чтобы я ошибался.

— В праздник всё же стоило бы что-нибудь более оптимистическое. (…) Какой тост мы могли бы провозгласить в праздник восстановления независимости?

— Спасибо за свободу! За независимость, за относительную свободу. Этому надо радоваться. Эти свободы нам всё же даны, как бы ни пытались некоторые у нас их отнять.