Любой латыш, который где бы то ни было говорит по-русски, демонстрирует свой пониженный социальный статус».

Ему ответил депутат Рижской думы Ринголд Балодис: 

"Исторический опыт каждого народа формирует его национальный характер. Латыши здесь не исключение — скорее, яркий пример. Будем честны: мы — маленький народ, который, к сожалению, уже начинает понимать свой закат, глядя на все ухудшающуюся демографическую кривую. Любой живой организм — а народ является таковым — впадает в панику, когда его существование находится под угрозой. Наш национальный характер только усиливает эту панику.

Зента Маурина уже давно поставила свой диагноз — латвийскому народу не хватает уверенности в себе. Вместо здоровой самоуверенности у нас есть две крайности: либо «мы ничто», либо «мы лучшие, только нас, бедняг, все угнетают». Промежуточного состояния почти нет. Почему я пишу об этом в этом посте? Меня подтолкнули к этому две, казалось бы, не связанные между собой вещи: старая вешалка в шкафу для одежды юридического факультета Латвийского университета и одна высокомерная, разжигающая национальную ненависть запись в социальных сетях.

Начну с небольшого социологического наблюдения на платформе X. Журналист NRA Бенс Латковскис объяснил своим четырем с половиной тысячам подписчиков, что русский язык в Латвии является языком «низших слоев» или чернорабочих, а интеллигентный человек, который его использует, демонстрирует этим свой пониженный социальный статус. Превосходная мысль.

Браво — кратко, понятно, словно вытесано топором, и, главное, не требует эмпирической проверки. Интересно, что сам автор твита публично характеризует себя как журналиста, писателя и путешественника, который пытается сбалансировать либеральное мировоззрение с консервативными ценностями. Очевидно, в этом балансе язык становится мерилом социальной иерархии, а сложная история — помехой. В каком состоянии ума была сделана эта запись, трудно судить. Однако она прекрасно иллюстрирует, насколько легко интеллектуальная самоидентификация может сосуществовать с удивительно примитивным представлением о обществе. Я даже не говорю об игнорировании Конституции и откровенном преследовании людей по признаку языка.

Какое отношение имеет русофобия Бена к вешалке в шкафу кафедры государственного права юридического факультета?

С одной стороны, никакого, с другой – самое прямое.

Я пришел в LU читать лекции и, кладя пальто в шкаф, мой взгляд остановился на вешалке с написанным ручкой фамилией «Бишерс». По-русски. Хм. Очевидно, что это было написано давно — в то время, когда писать фамилии на вешалках на латышском языке было нежелательно. Значит, вешалке не менее сорока лет, потому что, скорее всего, Илмарс Бишерс (1930–2011) написал это в 1988 году, когда сам активно участвовал в создании Латвийского народного фронта. В общем, бац! Столько воды утекло.

Я рад, что мы, коллеги Бишерса и продолжатели его дела, несмотря на культивируемую языковую истерию, не выбросили эту вешаку только потому, что надпись на нем написана на русском языке. Историю не нужно дезинфицировать, а вешалки не нужно идеологизировать. Вешалка не является тестом на лояльность и не является политическим заявлением — это практичный предмет из другого времени, который напоминает нам о реальности, в которой мы жили. Если мы начинаем выбрасывать вещи только потому, что они напоминают нам о неудобном прошлом, то проблема не в языке, а в голове.

В отличие от Бена Латковска, глядя на вешалку, я думаю, что она со всей своей славянской надписью является милым, человеческим воспоминанием о профессоре, который всегда был позитивным. Илмар Бишерс, кстати, мой научный руководитель. Да, это также напоминание о советских временах, но не о ненависти к какой-либо языку. Поэтому Бен со своей полной ненависти, социально дискриминационной риторикой о «правильных» и «неправильных» языках может пойти к черту, так же как Браже, которая в зависимости от политического конформизма делит партии на «государственные» и другие. История — это сложная вещь, и уважение к людям не зависит от того, на каком языке они говорят. Что вы думаете, друзья?"