С фамилией Тарасов я впервые столкнулся в воспоминаниях официанта Александра Бариса, до войны работавшего в фешенебельном ресторане гостиницы «Рим» — «Римский погребок». В 1944–м Барис уехал за границу, там и увидели свет его воспоминания. Интереснейший рассказ об ушедшей Риге, в том числе питейной.
Франты, дипломаты аккредитованных в Латвии государств, депутаты Сейма ходили в престижные центральные рестораны — «Римский погребок», «Отто Шварца», «Малый Верманский сад», «Молочный», «Эспланаде», «Монастырский погребок». «Волга» вообще не упоминалась в довоенных латышских и немецких путеводителях. И все же тот, кто знал толк в еде, нередко отправлялся в Московский форштадт. Только в «Волге», по словам Бариса, можно было отведать котлеты из боровиков, блины с икрой, расстегаи, но фирменным блюдом трактира считалась рыбная солянка.
В 1990–е кто–то из рижских старожилов рассказал мне, что жив сын известного русского ресторатора. Так я вышел на Михаила Дмитриевича Тарасова. Родился он в 1932 году в доме на углу улиц Дзирнаву и Маскавас. Дом, как и большинство в форштадте, был деревянным. Там у его родителей была чайная. Через несколько лет отец купил новый дом на улице Элияс. В нем и открыл «Волгу».
– В Московском форштадте хватало мест, где хорошо можно было поесть, — вспоминает собеседник. — На углу Пушкинской и Московской находился ресторан Семенова, в который приезжали на мясную солянку. Чай ходили пить в бараночную Волкова — на углу Тургеневской и Московской. Фирменным блюдом «Волги» считалась рыбная солянка. Готовили ее из трех видов рыбы — лосося, судака и угря. Рыба была только свежая — ее привозили с Даугавы или залива. Любителей «волжской» ушицы было так много, что на нее заранее записывались.
Во время рижских гастролей к Тарасову заглядывал Шаляпин. Бывали Комиссаржевская, певец Дмитрий Смирнов, артист Михаил Фокин. Завсегдатаями «Волги» были и журналисты местных русских газет — Петр Пильский, Генрих Гроссен.
Михаил до войны был еще ребенком, поэтому немногое помнит об отцовском ресторане. Но он мне показал книгу Гроссена, в которой упоминается и «Волга». Перед Второй мировой войной Гроссен — швейцарский подданный — уехал в Швейцарию, в 1971–м выпустил книгу воспоминаний об ушедшей Риге.
«Тарасов был известен своей селянкой не только в Риге, но даже за пределами Латвии, — пишет Гроссен. — Приезжие из Берлина, Парижа или Лондона, артисты, русские писатели и профессора, приезжавшие в Ригу читать лекции, считали своим приятным долгом посетить Тарасова, отведать селяночку… Для почетных гостей, а почетным гостем был каждый русский, заказавший заранее селянку, отводилась особая комната, где за буфетом восседала жена хозяина типа малявинских баб, румяная, с розовыми щечками, и разливала в стаканы чай из чайника с красными розами. А когда половой подавал дымящуюся в белой суповой миске селянку, то он произносил одну и ту же заученную фразу: «Кушайте на здоровье! Федор Иванович очень жаловали эту селяночку!..» К нашему столу подходила сама Тарасова и добавляла к словам полового: «Селянка, изготовленная по вашему рецепту, Александр Михайлович (Фокин), пожалуй, не хуже шаляпинской». «Лучше, дорогуша, лучше», — смеялся наш изысканный гастроном… С появлением особого красного чайника с коньячком начинались воспоминания под тихие звуки органа, игравшего в соседнем общем зале «Стеньку Разина»…»
Была в трактире и бильярдная, где журналисты бились на «пару пива». «Лучшие перья» не чурались играть с извозчиками. Кстати, их в общем зале бывало немало. Во дворе располагался постоялый двор, на котором «парковались» пролетки, подвозившие гостей.
Упоминает «Волгу» и известный журналист русской эмиграции Андрей Седых, в 1929–м приехавший в Ригу из Парижа и через два года написавший во Франции книгу «Там, где была Россия». «А за каналами начинается Московский форштадт. Тут вы чувствуете себя совсем в России. Мостовые вымощены крупным булыжником, пролетка безжалостно подпрыгивает, вас бросает из стороны в сторону. По обеим сторонам Большой Московской лепятся одноэтажные деревянные домики с флигелями, с крылечками и александровскими колоннами. Деревянные ставни откинуты на крючки, на окнах белоснежные занавески, герань, бесчисленные горшки с цветами и клетки с канарейками. В этих домах живет мелкое рижское купечество, бывшие чиновники, вдовы, сдающие комнаты внаем «с утренним самоваром»; комнаты здесь огромные, в три–четыре окна, тщательно выбелены, уставлены кадками с фикусами, столиками с семейными альбомами в плюшевых переплетах. В подворотнях девушки лущат семечки, у колониальной лавки Парамонова какой–то паренек перебирает трехрядную гармонь и в такт себе подстукивает подковами. Колониальная лавка набита товаром. У дверей выставлены бочки с малосольными огурцами, с копченым угрем, рижской селедкой. А за прилавком вы найдете лососину, которой гордится Рига, кильки, шпроты, водку, баранки, пряники. У дверей стоит бородатый мужчина в рубахе навыпуск и с серебряной цепью через живот — должно быть, сам хозяин, господин Парамонов. Время к вечеру — не сходить ли попариться в баньку? Банька здесь же, в двух шагах, и не одна, а несколько. В баньке дадут гостю настоящую мочалку, кусок марсельского мыла и веничек, а по желанию поставят пиявки или банки. А после баньки можно зайти в трактир — в «Якорь» или «Волгу», закусить свежим огурчиком, выпить чаю с малиновым вареньем… Так живут на Московском форштадте русские люди — отлично живут, не жалуются».
Здание знаменитого трактира сегодня можно увидеть лишь на старинных фотографиях. Как и большинство кузубовских, волковских, семеновских деревянных домов, оно снесено.
— Это ведь не просто старые дома уничтожены. Душа Московского форштадта, его русский след, — говорит мне свидетель прежней русской жизни Михаил Тарасов.
От предпринимателей современной формации нередко можно услышать: «Денег нет, все вложено в производство». Вспоминаю, как коллега пару лет назад обратилась к очень крупному бизнесмену: нужны были небольшие средства на вечер памяти ученого — изобретателя ремантадина. Умер он — латыш по национальности, в позорной бедности, за свое лекарство, появившееся в советское время, в новое не получил ни сантима. А лекарство продолжают выпускать, оно приносит прибыль тем, кто работает в этом бизнесе. Но небольшой суммы на то, чтобы почтить память ученого, у предпринимателей, которые на этом лекарстве делают деньги, не оказалось.
А русские предприниматели старой формации «вкладывали не только в производство». У Тарасова — далеко не самого состоятельного предпринимателя даже на Ильинской улице — хватало денег и на отделку храмов. Причем это не афишировали, не приглашали пишущую братию, чтобы засветиться на страницах печати. На одной из довоенных фотографий храма Иоанна Крестителя на улице Лиела Кална можно увидеть надпись: «Стенопись Св. Троицы в славе со св. ангелами сооружена 29 августа 1932 г. в Рижском Иоанновском соборе усердием Дмитрия Ивановича Тарасова и Петра Гавр. Савловского. Работа художников Евгения Евг. Климова и Юрия Георг. Рыковского. Господи! Освяти любящие благолепие дому Твоего! Ты тех воспрослави Божественною Твоею силою!»
Храм был построен еще до Первой мировой войны, а освящен лишь в 1920–е годы. Тогда и приступили к отделке. Работу, которую финансировал Тарасов, заказали известным декораторам и художникам. Юрий Рыковский был художником Театра русской драмы, мастером стенной росписи. Евгений Климов — один из самых известных графиков довоенной Риги. В его творчестве нашли место и старая Русь, и русская Рига, и то, что можно назвать «ганзейский дух». Среди его работ и мозаика часовни на Покровском кладбище, в которой погребен архиепископ Иоанн Поммер.
Хозяин «Волги» умер в 1942 году. Имя Дмитрия Ивановича Тарасова сегодня знают не только старожилы города и их наследники, а все, кого интересует прошлое русской Риги. А таких людей с каждым годом все больше.
Дмитрий ИЛЬИН.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.