«Надо не участвовать в подлости»: Яков Рафальсон

О национальности и культуре

— Я воспитывался на русской литературе, я книжник, у меня большая библиотека. Меня как-то в прямом эфире спросили — выносить или не выносить памятник Пушкину в Риге? Вы за что? Я ответил, что будет смешно, если я буду защищать Александра Сергеевича Пушкина. Это как Пупкин защищает Пушкина. Смешно. И те, кто хотели памятник убрать, и те, кто хотели его оставить, не читали Пушкина.

Гения часто все знают, и никто не читал. Его поцеловал Бог и привел на Землю, я же не богоборец. Неважно, будет Пушкин там стоять или нет, для меня поцелованные Богом люди любой национальности святы.

У Марины Ивановны Цветаевой есть книга «Мой Пушкин». Она так в ней написала: «Пушкин – поэт, а Дантес – француз». Потому что ничего, кроме национальности, об этом человеке сказать нельзя. Национальность для меня не имеет значения, мы ее получаем от папы с мамой. И гордиться надо не национальностью, она данность судьбы, а своими достижениями.

О Латвии и России

— Я благодарен отцу, что мы из Украины переехали в Ригу, отец ведь родом из Риги. Я здесь окончил школу, работал сапожником на фабрике «Рекорд» и грузчиком на электромеханическом заводе. Родина отца стала моей родиной. Мы с супругой много ездим, и, когда мы, возвращаясь, въезжаем в Латвию, в Ригу, то всегда сигналим — слава Богу, мы дома.

Будучи в России, я не мог работать под своей фамилией, я был Орлов — по фамилии первой супруги. В Латвии я вернул свою фамилию; я получил всё от этой страны, которую очень люблю.

Был случай — приезжали российские журналисты, еще до войны, пригласили нас с Лилитой Озолиней — мы с ней классный спектакль «Пляска смерти» играли — в ресторан. Ну, я думал, будем о театре говорить, о чём же еще… Лилита и я. А у них первый вопрос ко мне: «Как вас тут прижимают?» Я к тому моменту уже выпил и сказал: «Стоп, ребята, извините. Вы думаете, у меня нет денег, чтобы покушать? У меня есть деньги». Встал и ушел. Лилита говорит — ты так резко… Я ей: «Солнышко, они же нас унизили…»

…Часто задаю себе вопрос — почему при той тоталитарной системе был прекрасный театр? Когда я выходил на сцену, я был свободен — в зале сидели понимающие люди, они даже аплодировали по-особенному. У Мандельштама есть определение «ворованный воздух», вот там и был этот ворованный воздух.

В театре работали люди, свободные внутри. Да — свободные при жёсткой тоталитарной системе.
О том, как достойно выжить в трудные времена — не бывает легких времен. Я вот Наума Коржавина процитирую:

Нету легких времен.
И в людскую врезается память
Только тот,
кто пронес эту тяжесть
на смертных плечах.

И Фазиль Искандер писал, что «человек должен быть порядочным, это осуществимо в любых условиях при любой власти. Порядочность не предполагает героичности, она предполагает неучастие в подлости».

ФОТО агентства ЛЕТА