Как российский сержант бежал с передовой в Латвию: интервью Би-би-си из Даугавпилса

Корреспонденты Русской службы Би-би-си встретились с Давыдовым в миграционном центре Даугавпилса, чтобы поговорить о том, почему он отправился на войну и как решился ее покинуть.

24 сентября 2025 года 38-летний сержант Петр Давыдов получил приказ от командира явиться в штаб. Там он должен был получить назначение на новую должность — помощника по огневому поражению командира батальона. Должность офицерская, так что вскоре Давыдов мог бы из сержантов стать младшим лейтенантом. Но к командиру, старшему лейтенанту Олегу Федорову, сержант пришел с пятью килограммами пластида, гранатой и скотчем.

Сейчас Давыдов признает, что та его мысль была наивной, но тогда он хотел попытаться получить от командира письменный приказ, написать отказ его исполнять как незаконный и, после оставления части, через юристов официально уволиться из армии. Лейтенанту Федорову, который жил в своем блиндаже один, он пригрозил гранатой и приказал обмотать себе ноги скотчем. «Обо мне думали, что я способен на все. И я знал, что этот офицер боится меня до икоты», — вспоминает тот день сержант.

Но никакого сопротивления лейтенант Федоров не оказал.

— Он говорит: «Ты действительно решил отсюда уйти? Ты же здесь давно. Ты знаешь, что нет отсюда никакого выхода, — пересказывает его слова Петр. — Хочешь исполнить нашу общую мечту и уйти с этой войны?»

Давыдов ответил, что как минимум попробует.

Когда 24 февраля 2022 года Владимир Путин объявил о начале вторжения в Украину, Петр Давыдов работал наладчиком оборудования в структурах «Роскосмоса» в ГКНПЦ имени Хруничева. У него за плечами были 11 классов воронежской школы, учеба в Воронежском государственном техническом университете по специальности «Стандартизация и сертификация», срочная служба матросом на Балтийском флоте в Калининградской области и опыт работы на целом ряде российских оборонных предприятий — от Воронежского механического завода и Воронежского акционерного самостроительного общества (ВАСО) до его последней работы в Москве.

Политикой Давыдов никогда не интересовался, в социальных сетях зарегистрирован не был, новостей тоже не читал: «Зачем тратить время и читать новости, если ты потом все равно придешь на работу и тебе их расскажут. Хочешь ты этого или не хочешь», — объясняет он свою логику. Он был сосредоточен на своей профессиональной карьере, а свободное от работы время проводил за компьютерными играми.

«Я любил читать книги, любил играть в игры компьютерные. Это большую часть свободного времени у меня и занимало. Кстати говоря, в определенный момент в 2022 году компания Steam отменила продажу игр в России. Это очень сильно ударило вот лично по мне. Стало очень обидно, — вспоминает Давыдов.

— Я никогда не причислял себя к политике, я был просто геймером. Эта среда очень мультинациональная. А тут, получается, компания запретила продавать именно игры в России, запретила возможности монетизации в России, у меня даже отняли возможность купить эту игру. Политика меня прямо коснулась. Меня наказали за то, что страна приняла участие в этом, хотя я вообще никак этого не касался».

В 2023 году Давыдов уволился из концерна имени Хруничева, вернулся в родной Воронеж и устроился на работу к местному частному предпринимателю. Но уже в октябре 2023 года он решил подписать контракт.
Теперь Давыдов говорит, что на войну пошел по идейным соображениям — поверил российской пропаганде.

«Скажем так, в то время я в это верил. Я верил, что иду защищать народ Донбасса. Мне восемь лет показывали, как народ страдал. Все эти сюжеты про сгоревшие автобусы с стариками и детьми [вероятно, он имеет в виду вот этот сюжет, который часто использует российская пропаганда, несмотря на то, что, скорее всего, виноваты в гибели людей были как раз сепаратисты — Би-би-си]. И видно было на тот момент, что война не заканчивается, — отвечает он теперь на вопрос, зачем он вообще подписал контракт с Министерством обороны. — Я всю жизнь был технарем, я много читал технической литературы, электроника. Я думал, что когда я попаду на СВО [так в России официально называют вторжение в Украину — Би-би-си], я внесу свою лепту просто как технический специалист, я не шел за какой-то романтикой. Денежная составляющая меня тоже не интересовала. Я в Москве зарабатывал в принципе не меньшие деньги, чем на этой СВО».

«Отец мне прямо говорил: „Иди на фронт и помогай своим“», — вспоминает Давыдов. Хотя он — единственный сын в многодетной семье, родители идею подписать контракт поддержали. Его отец сам бывший военный. А вот старшие сестры решение брата не поняли и не одобрили.

От Воронежа до Ольшаны

Первые мысли о том, что решение пойти на контракт в российскую армию было ошибочным, появились у Давыдова уже на полигоне под Воронежем, где он до отправки на фронт три недели проходил подготовку.

«Приходишь в столовую, которую срубили из подручных материалов и заставляли есть стоя. Держа еду в руках, — вспоминает он бытовую атмосферу на полигоне. — Я не понимал, в чем смысл. Или это было сделано специально, чтобы нас унизить. При том, что был стол для офицеров, за который садиться было нельзя. Стоит 30 человек солдат, кушают, а сесть за стол офицеров нельзя — субординация».

Майор, который встретил новобранцев на полигоне, не вникал, какая у них есть военно-учетная специальность, а просто на глаз, зачитав имя из списка, определял, кто отправится в пехоту, кто в артиллерию. Давыдов попал в артиллерию. Впрочем, у большинства новобранцев никакой военно-учетной специальности и не было.

Давыдов вспоминает, что большинство новых контрактников к концу 2023 года были уже довольно возрастными мужчинами буквально с улицы, которые прежде никогда в армии не служили, примерно 40% из них были с судимостью за спиной, так что даже у Давыдова они вызывали опасения, и просто пройти аккуратно строем по полигону они не умели.

«Люди выходили на построение, и не было ни одной переклички, чтобы кто-нибудь не упал в эпилептическом приступе, — описывает он полигонную жизнь. — Потому что набрали туда по большей части алкоголиков и мужчин, которые десятилетия не просыхали, и подготовка на полигоне заставляла их на второй-третий день падать в такие припадки».

Подготовкой новобранцев на полигоне занимались в основном мобилизованные осенью 2022 года военные, которые после ранения смогли вернуться в строй.

Жалобы на качество контингента, который поступает в войска в качестве пополнения, звучат со стороны военкоров и Z-блогеров на протяжении всех четырех лет войны, и в последнее время стали особенно громкими. Все это, впрочем, никак не помешало командованию уже спустя три недели отправить вновь сформированные подразделения 41-го полка на передовую в район Купянска в Харьковской области. Фронт в этих местах с 2023 года фактически не изменился, а после повторного освобождения Купянска силами ВСУ руины Ольшаны сейчас — это вновь, как и в конце 2023 года, фактически передовая.

Впрочем, вспоминает Давыдов, и тогда от села уже мало что оставалось. Вместе с другими артиллеристами их высадили в Ольшане глубоко ночью, вокруг шел бой. Пехота полка отправилась на передовую за сутки до артиллеристов и к моменту их приезда была уже разбита: «Пехота была разбита прямо в „Уралах“. Они из них даже не высадились. Туда написали людей напихали так, что они сидели и БК [боекомплект — Би-би-си] на коленях держали, и когда начался обстрел, люди просто не могли оттуда выйти. Они попали под обстрел кассетных боеприпасов и погибли там все в полном составе», — говорит Давыдов о первых потерях своего полка на войне.

Бои за Ольшану и Синьковку

Села Ольшана (не путать с поселком Ольшаны к западу от Харькова) и Синьковка — ключевые населенные пункты на северо-восточных подступах к Купянску в Харьковской области. Российская армия активизировала наступление на этом направлении в августе 2023 года.

В ходе упорных боев ей удалось захватить Ольшану и Лиман Первый, а позже сформировать плацдарм на западном берегу реки Оскол и начать атаки на Купянск с севера.

Однако взять под контроль Синьковку российские войска не сумели, и по состоянию на март 2026 года село остается на линии боестолкновения.

В Ольшане командование полка про батарею Давыдова просто забыло, потому что занималось оформлением потерь, говорит он. «Наши офицеры раскидали расчеты и сказали: „Будьте готовы через четыре-пять дней вести огонь“. А куда огонь, мы еще толком ничего не умеем, еды никакой нет с собой. Вообще ничего нет. Недели на две про нас никто и не вспомнил, никаких приказов не приходило».

У военных в тот момент не было ни коптеров, чтобы контролировать и корректировать артиллерийский огонь, ни еды, ни снабжения. Они просто поселились в одном из подвалов, «вели огонь в направлении чего-то», а Давыдов как связист каждый день обходил позиции батареи, чтобы зарядить военнослужащим рации Baofeng, которые они закупили за свои деньги. Другой связи у полка тоже не было. А заряжать рации пришлось от брошенного другим соединением генератора.

Из мирных жителей в селе к тому моменту, говорит Давыдов, оставался лишь один гражданский, который занимался тем, что ездил в тыл за продуктами, а потом перепродавал их военным с незначительной наценкой.

Основные потери военнослужащие несли от ударов с беспилотников и из-за собственной глупости, вспоминает сержант: «Особенно в Новый год. Хотя и говорили всем, что в Новый год „птичек“ [так военные называют дроны — Би-би-си] будет летать больше всего. Будут ждать, что вы где-то достанете водку или самогон и выйдете потом гулять на улицу. И так оно и получилось. Они где-то достали водку, они потом пошли гулять на улицу. Их поймали дроны. И это были самые большие потери, человек 10 сразу „трехсотых“ и „двухсотых“» («трехсотыми» на фронте называют раненых, «двухсотыми» — погибших — Би-би-си).

Так прошла зима с 2023-го на 2024 год: «Фронт и до нас там находился возле третьей лесополки возле Ольшаны, так он и до сих пор там», — комментирует успехи российской армии на этом направлении Давыдов. В конце концов его артиллерийская батарея понесла потери в размере примерно 50% личного состава, так что потеряла боеспособность, командование наконец про них вспомнило и отвело их в тыл, на полигон в Луганской области на пополнение.

41-й полк

41-й мотострелковый полк входит в состав 72-й мотострелковой дивизии 44-го армейского корпуса Ленинградского военного округа. Полк воюет на территории Харьковской области Украины в составе российской группировки войск «Север», упоминания о нем есть во многих Z-каналах.

С лета 2024 года военнослужащие 41-го полка в открытых источниках пишут об участии в боевых действиях в районе Волчанска, частой смене командования, выводе на восстановление на полигоны Беловодск и Марковка Луганской области.

Многие военные жалуются на отсутствие слаженности и нелепые приказы со стороны командования дивизии и корпуса, лживые доклады об успехах, сообщают о массовых случаях самовольного оставления части и потере боеспособности из-за высоких бессмысленных потерь.

«Пускают на мясо в прямом смысле и сами прямо говорят, что „пока вас не сотрут, про вас не забудут“. […] „Короче, не просто так 41-й [полк] один из „лидеров“ по количеству дезертиров», — писал в августе 2024 года в телеграме «Северный канал», выкладывая нецензурированные аудио- и видеосообщения.

«Сейчас из-за полной потери боеспособности подразделения 41 мсп выводят из-под Старицы на восстановление», — сообщали его источники и в начале февраля 2026 года.

От Луганска до Старицы

На новом полигоне, вспоминает Давыдов, бардак был едва ли не больший, чем на полигоне под Воронежем. Его соединение просто забыли поставить на довольствие, так что получать еду в столовой они не могли, и покупать продукты военным приходилось самостоятельно, когда они выезжали на другие полигоны на учения.

В это время военный впервые начал сталкиваться с местным населением. На вопрос, какое было их отношение к российским военным, он отвечает: «Не буду ничего выдумывать. Плохое. Бывало, конечно, на дороге люди и флагами махали. Но бывало и откровенно плохое. В очереди один раз стояли, а продавщица там разговаривала только на украинском языке. А у нас разный был контингент. Люди уже в этих Ольшанах побывали, что-то о себе возомнили и считали в праве что-то навязывать. Они подошли к этой продавщице и сказали, если ты сейчас не вспомнишь русский язык, то получишь магазин бронебойных [патронов] в живот. Я такое осуждаю».

Подготовкой военных на этом полигоне и прибывающего к ним пополнения занимались уже бывшие бойцы ЧВК «Вагнер». Поскольку к этому моменту Давыдов уже хоть что-то умел, бывшие наемники учили его саперной работе по разминированию.

Когда полк был пополнен новобранцами, их вывезли на новые позиции, которые в этот раз оказались у села Муром в Шебекинском районе Белгородской области. До войны в нем проживало почти полторы тысячи человек, и к моменту появления Давыдова в тех местах мирное население еще оставалось в деревнях по обе стороны границы: «Сейчас оно уже практически все разрушено. А тогда там было еще очень много гражданских. Туда мы попали как на курорт. Этот Муром неплохо так выглядел, был благоустроен, но уже были следы минометных прилетов. Фасад главного магазина был покоцан. Артиллерия стреляла, но не интенсивно велся огонь. ФПВ только три-четыре раза в день прилетали. Расслабились там многие».

Бои в районе Старицы

Россия начала новое наступление на севере Харьковской области в мае 2024 года, атаковав на двух участках — в направлении города Волчанска и села Липцы. Тогда же первые военнослужащие 41-го полка стали попадать в украинский плен. Целями операции аналитики называли формирование буферной зоны вдоль границы, растягивание обороны ВСУ и отвлечение украинских сил от боев в Донбассе, а также продвижение вглубь Харьковской области и нарушение снабжения Купянска.

Действиями по направлению Муром — Старица российское командование прикрывало правый фланг своей группировки, наступавшей на Волчанск, и грозило обойти украинские позиции с запада и юго-запада. Местность в том районе лесистая и овражистая, бронетехника применялась ограниченно, основные бои шли с участием пехоты, артиллерии и дронов.

На первом этапе российское наступление развивалось относительно успешно. Российским войскам удалось продвинуться на 5-6 км на фронте шириной до 30 км, занять несколько сел, в том числе Старицу, и завязать бои в Волчанске.

Однако уже в начале лета фронт стабилизировался. Российские войска не сумели закрепиться в Старице, по состоянию на март 2026 года село находится в «серой» зоне. Этот участок фронта остается активным, там продолжаются локальные пехотные штурмы.

Главное недовольство в тот период, вспоминает Давыдов, было среди тех военных, кто пошел в армию за большими выплатами и зарплатами.

Если воюющим на территории Украины контрактникам выплачивали зарплату от 220 тыс. рублей, то, если военные продолжали стоять на российской территории, даже если там шли боевые действия, довольствие контрактника в месяц было 15-20 тыс. рублей: «Я видел украинское село через границу, нам уже давали кадры с „птичек“. Штурма, которые заходили, рассказывали, что там мирные люди ходят по улицам, все там живут. Наше село тоже было населенное, дети на велосипедах катаются. Обычная сельская жизнь».

На этом участке фронта сержант пробыл вплоть до своего бегства из армии в сентябре 2025 года. «И вот за эти полтора года я увидел, как эти села планомерно уничтожали. Что украинское, что российское, — рассказывает он о своем пути к решению дезертировать. — Все сводилось к сплошному уничтожению, убийствам и разрушениям. Это мою уверенность и идеологию, которая до этого была, уничтожило на корню. Я как бы собирался этих людей защищать. В той Старице, которая напротив нас была. Я не видел себя убийцей этих людей и их детей. Я хотел мира всем принести. Да, я был связистом и не стрелял в конкретного человека. Но я заходил в штаб и видел картину в целом. Отношение к этому офицеров. Я ходил по всем нашим расчетам и видел всех лично, кто потом умирал у меня на руках. Несколько месяцев я проработал в эвакуации».

Оторвать два или три пальца

Уже через три месяца после того, как 41-й полк развернулся на российско-украинской границе, из него начались первые уходы, как это называют военные, «в Сочи» (СОЧ, самовольное оставление части — Би-би-си). Первым ушел новобранец без определенного места жительства, как только дождался обещанных за подписание контракта денег. Вызвав такси, он просто уехал куда-то за тысячу километров от границы, искать его никто даже не пытался.

За последний год, говорит Давыдов, только в его батарее было два случая стрельбы по сослуживцам. Таких убийц, говорит он, военные предпочитают живыми не задерживать, а сразу же расстреливать после задержания: «Я не считаю эту практику правильной. Но эта обычная практика».

В сети можно найти и другие свидетельства родственников военных 41-го полка о том, как их близких убивали свои же. Например, дочь военного Григория Заздравных рассказала, что ее отца убили сослуживцы 12 сентября 2025 года. Конкретно про этот эпизод Давыдову ничего неизвестно.

Происходили у российских военных и случаи «дружественного огня» по своим: «У нас был такой случай, когда мы только заходили в Харьковскую область со стороны Белгорода, — рассказывает Давыдов. — Там было уже три батальона, и они заходили с разных маршрутов. Мы зашли нормально, у нас была уже связь, опыт, а те были вновь сформированные, без знаков различия и связи. И первые несколько дней они воевали между собой. И потери с этой войны были приличные. Их минометные батареи, которые еще в России стояли, больше суток вели огонь. Мы думали еще, по кому они столько лупят. Колоссальный был расход боекомплекта. А оказалось, что они стреляли по своим. Потом остатки этих батальонов вышли уже на секрет нашего батальона, и там эпопея случилась, в итоге чего остатки того батальона попали к нашему в плен. Война такая» (в условиях военного времени Би-би-си не может подтвердить или опровергнуть конкретные факты об «огне по своим», рассказанные Давыдовым, но это соотносится с многочисленными подтвержденными случаями такого рода за все годы войны — Би-би-си).

Однажды бывшие украинские позиции, которые уже были заняты россиянами, подверглись «дружеской» бомбардировке, поскольку до летчиков не успели довести информацию об изменении линии фронта. В результате падения бомбы погибли двое военных: один от взрывной волны, а второго пополам перерубило корнем упавшего дерева: «ФАБ — это для пехотинца ультимативное оружие».

На новом месте Давыдов занимался не только связью, но и разминированием, и эвакуацией тел погибших: «Своих товарищей, с которыми ты несколько месяцев общался, терять очень психологически тяжело. А потом их трупы нести в тыл по несколько дней. Это мощно так давит. Сама эта обстановка, хождение по штабам, где офицеры цинично высказывались в адрес солдат, что они трусы. Оно со временем откладывало во мне отпечатки. Я видел, как это происходило в штабе, куда сходятся картинки со стримов от „птичников“ [видео с дронов — Би-би-си], как умирает наша пехота, слышал все эти радиопереговоры. И они тоже на психику давят только так, когда люди умирают в прямом эфире».

Попытка создать буферную зону на границе превратилась в позиционную войну, когда ни одна из сторон не может продвинуться дальше. Собственная штурмовая пехота у 41-го полка закончилась довольно быстро, но командиры продолжали отправлять в безнадежные штурмы в один конец все новых и новых штурмовиков, которых им присылали в основном из подразделений «Шторм Z», состоящих из бывших заключенных.

Опытных военнослужащих командиры старались беречь и держали на второй линии. Также они старались, чтобы опытные военные никак не пересекались с вновь прибывающими штурмовиками, чтобы они не могли им рассказать, с чем они столкнутся.

Новички уходили на задание, даже не зная, что оно последнее: «Они даже не знали, какой перед ними населенный пункт, им не давали никаких карт, они выходили на тропу, им говорили: „Эта тропа завернет налево, потом завернет направо, потом будет спуск, вы увидите Старицу и там пулемет, вот на этот пулемет идите, вы должны его взять“. Так им и объясняли их задачу», — описывает Давыдов рутину боевых действий.

Военнослужащие на второй линии, впрочем, тоже не могли чувствовать себя в абсолютной безопасности. По словам Давыдова, ни одна их позиция не просуществовала более полугода, и хотя «пехота выгребает больше всех», его артиллерийскую батарею еще дважды за полтора года пришлось пополнять. Из 45 человек, с кем Давыдов начинал свой путь в Воронеже, к концу 2025 года в живых осталось только пять.

Несколько раз Давыдову как уже опытному подрывнику приходилось оказывать сослуживцам специфическую услугу. Тем, кто желал окончательно покинуть фронт и официально уволиться из армии, он помогал имитировать минно-взрывные ранения, после которых человек бы попадал под списание на медицинской комиссии.

Всего, по словам Давыдова, таким образом он помог четырем коллегам. Давыдов подробно описывает способы, которыми пользовался вместе с другими военнослужащими, но Би-би-си не приводит эти описания по этическим соображениям.

Еще четверо, впрочем, по его словам, отказались в последний момент — любой человек может и не захотеть инвалидность даже по такой статье. Имена этих военных Давыдов называть не хочет, поскольку они уже вернулись с положенными за ранение выплатами к мирной жизни, и он боится подвергнуть их риску уголовного преследования за их поступок.

Для связи на фронте, говорит Давыдов, военные повсеместно использовали «Старлинки», которые закупали за свои деньги, а также мессенджер телеграм, что позволяло вести прямую трансляцию с передовой в штаб.

Никакой отдельной военной связи, о которой в последнее время любит рассказывать Владимир Путин, в полку Давыдова не было: «Были большие военные антенны, которые наши полковые связисты пытались куда-то завести на передовую, но они огромные. Эта большая складная антенна, ее „птички“ сразу видят и разрушают. А „Старлинк“ — он маленький». Отключение терминалов и замедление телеграма, по его словам, «напрямую касается эффективности боевой работы».

Разочарование и бегство

И способ ведения войны, и отношение офицеров к военным, говорит Давыдов, постепенно привели к тому, что он кардинально пересмотрел свои взгляды на происходящее. Например, он предлагал командирам наградить какого-нибудь проявившего себя его подчиненного или хотя бы просто предоставить ему отпуск. Но офицеры говорили, что никого до ранения награждать не будут.

Произвела на него впечатление и встреча с украинским пленным: «Один вышел на наши артиллерийские позиции и сдался уже нам. Это такой же человек, как и я. У меня с ним больше общего, чем с этим товарищем, который играет в танки в штабе, ездит к семье в Белгород, там ночует и для него эта война ничто. А этот украинец — я увидел в нем себя. У меня нету там врагов, мне не нужна их земля», — говорит теперь Давыдов.

Вместе с разочарованием в войне пришло и разочарование в российской власти: «Я пришел к тому, что это величайшее зло, которому нет никаких оправданий. Путин как человек в годах, ему 74 года [исполнится в октябре 2026 года — Би-биси], ему не так долго-то осталось. Он думает, как ему записать себя в историю. Он отправляет на войну людей, у которых будущее на самом деле было. И по 18, и по 20 лет, у которых впереди вся жизнь была. Где-то что-то свернуло не туда. Нас отправляет умирать человек, у которого нету будущего. И отправляет для того, чтобы уничтожить тех людей гражданских, которые вообще тут ни при чем. Вот эти люди в Старице, в Муроме, кто из них был виноват? Кому из них чья земля была нужна? Вот этим муромчанам Старица была нужна? Да что-то сомневаюсь. Я говорил с этими людьми потом, и они вообще говорили, что у них там родственников большая часть в этой Старице. Там родственники жили в этих деревнях. Эта война просто перемалывает людей, уничтожает их судьбы».

Последний раз, вспоминает Давыдов, его вызывали в штаб, чтобы жестко отчитать, когда он под свою ответственность и в обход командиров отпустил повидаться с женой отца многодетной семьи, которому отпуск не давали и в встрече с женой и детьми отказали. Но этого военнослужащего задержала в итоге военная полиция, за что Давыдова и ругали.

К моменту очередного вызова, говорит он, он был уже доведен до крайности: «Взорвать я командира Федорова готов не был, хотя желание и мелькало на поверхности, и технических возможностей было через край. Но я пошел в армию не для того, чтобы убивать своих. Да и вообще все эти убийства вокруг вызвали сильный диссонанс с внутренним миром» (Би-би-си не смогла связаться со старшим лейтенантом Федоровым, который, судя по всему, до сих пор находится на фронте — Би-би-си).

Преодолеть блокпосты военной полиции в тылу для него, как уже очень опытного военного, никакого труда не составило. И уже через несколько часов он доехал до родного Воронежа. Первые несколько дней он ходил по юристам, пытаясь выяснить, может ли он все же легально уволиться из армии. Но они либо пытались требовать от него слишком больших денег, либо не могли дать никакой гарантии. Лишь один, что оказался, по его словам, почестнее, объяснил ему, что никаких шансов на увольнение у него нет и максимум, чего он может добиться, — это просидеть несколько месяцев под следствием в СИЗО, после чего все равно будет возвращен на фронт.

К моменту его бегства, говорит Давыдов, его полк уже почти целиком состоял из бывших «сочников» (от СОЧ — самовольное оставление части), которые либо насильно были возвращены на фронт, либо самостоятельно вернулись туда. Он рассказывает, что часто люди возвращаются и добровольно, даже по нескольку раз «сходив в Сочи». Дело в том, что родственники сначала радуются возвращению близкого с войны, но затем начинается этап отторжения, когда они видят, что мужчина сидит дома, не работает, каждый день пьет водку и просто элементарно боится выйти на улицу, потому что он в розыске.

В результате, когда деньги у беглеца заканчиваются, он сам возвращается в расположение части и рискует лишь тем, что его за провинность в итоге тоже отправят в штурмовики.

Родители же Давыдова, по его словам, его возвращению с фронта даже не обрадовались, потому что его отец моментально понял, что он оттуда сбежал. «Последнее, что я слышал от отца, что это позор и мне надо идти в прокуратуру», — говорит Давыдов и добавляет, что в этот момент понял, что ему лучше спешить, иначе о его новом местонахождении может сообщить и кто-то из близких.

Поставив на географической карте в телефоне точку в виде ближайшей к Воронежу границы страны Евросоюза, он выехал на велосипеде из дома в сторону Латвии и за несколько дней преодолел полторы тысячи километров.

«Я связывался с „Идите лесом“ [«Идите лесом» — правозащитная организация, помогающая дезертирам, в России ее считают «иноагентом» — Би-би-си], они предлагали немедля ехать в Беларусь и лететь в Армению. Но они начали требовать документы, паспорта, у меня началась паранойя. А вдруг они ФСБ. Измену родине могут вменить, — вспоминает обстоятельства бегства Давыдов. — В первые дни я задержания не боялся. Была эйфория. А потом просто шик-блеск, когда поехал на велосипеде. Я сделал правильную вещь, и чем бы оно там ни закончилось, но вот это чувство свободы от езды по стране на велосипеде. Непередаваемое после передовой чувство свободы».

С собой у Давыдова были специальные ножницы, поскольку он прочитал про забор, который установлен на границе с Латвией, и щуп, поскольку также он прочитал, что в латвийской стороны границы могли начать минировать территорию. Доехав до города Себеж в Псковской области, он оставил там велосипед и ночью сумел беспрепятственно пересечь границу.

Он разрезал кусок забора, никакие датчики не сработали, щуп ему в итоге тоже не пригодился, потому что никаких мин не оказалось: «Нет там никакого минирования. С латышской стороны поле было прямо вспахано. Гражданский комбайн не пошел бы по заминированной территории. На фронте начинаешь обращать внимание на детали». С латвийской стороны он час прождал, пока за ним придут пограничники, но никто так и не пришел.

Скинув камуфляжную куртку, чтобы никого не испугать, он пошел вперед в поисках дороги и на ней наконец увидел машину пограничников. Сначала она просто проехала мимо него, не заинтересовавшись одиноким спутником, но со второго раза Давыдову удалось привлечь к себе внимание, после чего молодой офицер затормозил, и беглый военный сообщил ему о намерении запросить в Латвии политическое убежище.

За границей до этого Давыдов, по его словам, никогда не был. О Латвии ничего не знал. Он говорит, что первый раз российскую границу пересек, лишь когда оказался на фронте: «Служил только в Калининграде. Почти заграница. Нас там на экскурсии водили. Вот он отличается конкретно от российских городов».
Про Латвию и страны Балтии, которые отказываются принимать российских военных, он тоже почти ничего не знал. Как и того, что Германия уже даже начала депортировать бывших военных обратно в Москву через Белград, ссылаясь на заявления российских властей о том, что мобилизация окончена, о чем сообщают правозащитники из организации In Transit. Тот факт, что выдворенные с высокой долей вероятности окажутся вновь в расположении своих частей на фронте, для европейцев не является достаточным аргументом.

После длительного допроса на погранзаставе Давыдова доставили в миграционный центр Даугавпилса, где мы с ним и встретились спустя почти полгода. Суд уже принял решение о его выдворении, на суде представители Службы госбезопасности Латвии представили справку о том, что дезертир является угрозой нацбезопасности. Сейчас Давыдов ждет рассмотрения апелляции по своему делу, всего он имеет право на три апелляции, а максимальный срок содержания в миграционном центре может быть полтора года.

«Это интервью — его вижу единственным способом защиты. Я не жертва. Так сложилось. Это результат моих ошибок, — говорит теперь Давыдов. — Я подвергся пропаганде, я был частью этой системы. Пусть если я окажусь в России, пусть после интервью посадят по максимуму статей, но на войну я не попаду. Как публичного человека хотя бы не убьют просто где-то на подвале. Все мои решения были осознанными. Для меня эта война окончена».

На вопрос, как он теперь относятся к украинцам, сержант Давыдов отвечает так: «Если честно, я готов перед ними извиниться, что в этом участвовал. Перед украинцами я чувствую свою вину за участие в этом всем. От своего лица я извинения приношу».

«Я пошел на контракт иррационально. Ушел из армии иррационально. Пришел в Латвию иррационально. Мне говорили, что тут ничего не светит, — оценивает он весь свой опыт последних лет. — Может, так и будет меня жизнь пинать за мою наивность. Пусть они называют меня сейчас предателем, но я больше не буду никого убивать. Пусть в этом мире зла станет чуть-чуть меньше. Если надо посидеть в тюрьме, значит, посидим в тюрьме. Это все равно лучше, чем вернуться туда».