«Белогвардейцы не должны были так любить»: как из фильма «Служили два товарища» вырезали лучшую сцену

Первая – когда поручик въезжал на Абреке в ресторан.

Про вторую рассказала актриса Ия Савина. Она очень сожалела о том, что она была вырезана. Это была любовная сцена Брусенцова и Саши.

Как, думаю, вы помните, в фильме, после ареста поручик Брусенцов приходил (с кофе и водкой) к Саше, сестре милосердия, на катер, где она жила. Откуда вскоре он ушёл, так как его коня Абрека забрал генерал Бриллинг. После того, как поручик вернул себе Абрека, генерал приказал отправить Брусенцова на фронт. И следующее появление героя Высоцкого мы видим уже на Перекопских укреплениях.

Но была между этими событиями отснята ещё одна сцена. Вот как о ней отзывалась Савина.

«Это была лучшая сцена! Это не так, как сейчас показывают, что происходит в постели. У нас герои просто лежали в каюте на кораблике и разговаривали. Но между ними происходит нечто. Вся съёмочная группа просто в восторге была! Это была гениальная сцена. Не было никакого примитивного интима – всё было пронизано такой огромной любовью этих двух людей. Эта женщина, оставшаяся совершенно брошенная, как песчинка, без никого… И весь свет, весь мир, всё сконцентрировалось в этом, случайно встреченном человеке. И он это ощущал… Сколько любви, сколько нежности у этого Брусенцова. По фильму он резкий, озлобленный, а тут был нежнейший и любящий человек. Почему её вырезали…

Я не могу уже, естественно, вспомнить всё, что тогда было, но я помню, что три дня я готовила Володю Высоцкого к этой сцене (как мы её называли — постельной), потому что это была его первая такая большая роль. Я его водила по мосфильмовским коридорам, мы ходили в обнимку и готовились к этой сцене. Все про нас говорили — не разлей вода. И в результате сцена оказалась вырезанной. Почему? А потому что белогвардейцы не должны были так любить! В результате я этот фильм потом много лет просто не могла смотреть».

В этой сцене Брусенцов приходил попрощаться с Сашей, перед отправкой на фронт.

Вот как она выглядит в сценарии:

На Корабельной улице, где жила Саша, было темно и тихо; только шлёпался о берег прибой. Кое-где на неподвижных кораблях светились окна кают, круглые, как фонари.

Торопливо процокали по доскам пристани конские копыта, и снова стало тихо. Всадник спешился, привязал лошадь к чугунному кнехту и негромко позвал:

– Сашенька!

На маленьком катере приоткрылась дверь каюты. Сестра милосердия вышла на палубу.

Кадр из х/ф «Служили два товарища», режиссёр Евгений Карелов, киностудия Мосфильм, 1968 год.

– Ой, — сказала она и прижала кулачки к груди.
– Не рады?
– Рада… Ужасно рада.

Брусенцов перемахнул с причала на палубу.

– Чаю дадите?
– Сейчас? Что вы, милый, это неудобно… Правда, неудобно. Приходите завтра.
– Какое ещё завтра? Никакого завтра не будет. У меня час времени.

Саша испугалась ещё больше.

– Вы убежали с гауптвахты? Из-за меня?

Поручик сморщился:

– Бог ты мой, как романтично… Ничего я не убежал. Меня оттуда в шею выгнали.
– Почему?
– Еду искупать вину кровью. Как повелось на Руси: своей кровью чужую вину…
– Я ничего не понимаю, — растерянно сказала медсестра.
– Чего ж тут не понять? Всех офицеров посылают на фронт. Красные начали наступление.

Сашенька охнула и беспомощно схватилась за рукав его шинели.

– Саша… Вас-то зачем? Что с вами будет?
– Что будет, то будет, — сказал Брусенцов раздражаясь. — Ну что мы тут стоим? Холод собачий… Пошли в каюту.

… Абрек терпеливо ждал, только стриг ушами да время от времени шумно вздыхал.
Опять по доскам застучали копыта: вдоль пристани ехал конный наряд — наверное, к пакгаузам. Абрек тихо заржал, вроде бы поздоровался. Но чужие лошади не ответили.

У каждого всадника за спиной был карабин, при седле фонарь. Отблески этих фонарей бежали по воде мимо неподвижного катера. А казалось — наоборот: казалось, что это Сашин кораблик вдруг снялся с мёртвого якоря и поплыл куда-то.

Фото Г. Байсоголова

… Брусенцов и Сашенька лежали, чуть не касаясь друг друга щеками – койка была очень узкая. Высунув тоненькую голую руку из-под одеяла, Саша осторожно трогала лицо поручика, проводила пальцами по векам, пробовала разгладить морщинки на лбу. Теперь эти морщинки, эти светлые брови и жилочки на висках были её, принадлежали ей.
Лёжа с закрытыми глазами, Брусенцов говорил:

– Знаешь, если бы ты только сказала: «Не надо, зачем это, ты всё испортишь», я бы плюнул и ушёл. Терпеть не могу!..
– А что, все так говорят? – слабо улыбнувшись, спросила Сашенька. Поручик не ответил.
– Не знаю, почему я не сказала… Я же тебя люблю. И потом, мне тебя всегда жалко.

Брусенцов открыл глаза.

– Очень мило… А почему это меня надо жалеть?.. Что я, нищий? Щенок на трёх лапах?

Теперь промолчала Саша. Только поцеловала поручика около уха.

– Зажги свечку, – велел Брусенцов. – Я посмотрю время.

Саша зажгла огарочек, пристроенный на полке. Брусенцов глянул на часы и присвистнул. – Мне пора.

… На соседних судёнышках позажигали огни. С берега доносился надрывный крик паровозов. Море в ответ гудело сиренами пароходов.
Где-то рожки торопливо играли тревогу, выгоняя солдат из тёплых казарм.
Брусенцов и Сашенька вышли на палубу.

— Ага, заголосили, забегали! — сказал Брусенцов с непонятной злобой.
— Саша, — спросила медсестра, решившись. — Как же ты сможешь на фронте?.. Раз ты не веришь.
— Во что «не верю»? В непорочное зачатие?
— Ты знаешь во что. В то, что мы победим.

Брусенцов хотел опять ответить грубостью, но, посмотрев на Сашеньку, передумал.

— Конечно, я верю, что победим. Иначе зачем бы я жил?.. Только до этой победы знаешь как далеко!..

Он говорил, а сам уже машинально проверял, всё ли на нём как следует: застёгнута ли кобура, не съехала ли портупея.

— Из Крыма мы уйдём… Ну, я-то, если тебе интересно, уйду последним… Но это ещё не конец! Пускай комиссарики хозяйничают, пускай доводят Россию до ручки… А доведут — вот тогда мы вернёмся. Только бы нам не потерять себя в каком-нибудь Лондоне или там Лиссабоне… Остаться белой гвардией. Быть, как пули в обойме, — всегда вместе, всегда наготове… Вот во что я верю!

А Саша смотрела на него внимательными глазами, но думала про другое — увидит ли она ещё это лицо, будет ли водить пальцами по жёстким губам… Он понял, о чём она думает, и, нахмурившись, поглядел на часы.

– Ну, тёзка, прощай.
– Мы ещё увидимся, — сказала Саша неуверенно. — Обязательно!
– Увидимся, не увидимся… Кому это всё нужно? Сегодня было хорошо — и хватит с нас. И на том спасибо.

Они поцеловались, и Брусенцов пошёл отвязывать Абрека.

Привычно подхватив шашку, он сел в седло, махнул Саше рукой и уехал. А Сашенька осталась стоять, по-старушечьи обтянув плечи тёплым платком. И лицо у неё тоже стало старушечье — сморщенное и покорное.

Источник.