А ведь про него можно снять гениальный байопик уровня «Мефисто» Иштвана Сабо: латышский юноша из провинциальной Лифляндии приезжает в Петроград, чтобы стать художником, а превращается в одного из архитекторов новой советской мифологии. А потом мифология начинает пожирать собственных авторов — как всегда бывает с большими утопиями, особенно если они построены на культе железа и коллективного экстаза.

Он родился в 1895 году, в семье зажиточной, почти буржуазной - обстоятельство, которое позже придётся тщательно ретушировать, словно нежелательный элемент на фотомонтаже. Уже в этом есть что-то исключительно советское: биография как черновик, который приходится бесконечно  переписывать, потому что любое лишнее слово, любой факт может обернуться приговором.

Клуцис учился в Риге, занимался живописью у будущего классика Вильгельма Пурвитиса, впитывал северный модерн и академическую дисциплину, но эпоха слишком торопилась, чтобы позволить ему стать просто хорошим пейзажистом. Началась Первая мировая... В 1915 году половина Риги была эвакуирована, в том числе Городское художественное училище – в Петроград.

Российская столица времён войны действовала на молодых художников как наркотик. Город жил в режиме непрерывного эстетического нервного срыва. Именно здесь Малевич вывесил свой «Чёрный квадрат», здесь футуристы объявили войну здравому смыслу, здесь искусство впервые решило, что может существовать без реальности — и даже вопреки ей. Клуцис оказался внутри этой воронки почти случайно, но случайности в ХХ веке всегда маскируются под судьбу.

А затем грянула революция – сначал Февральская, потом Октябрь. Клуцис быстро понял главное: новая власть нуждается не столько в живописцах, сколько в инженерах зрелища. Не в художниках — в конструкторах взгляда. Его ранние супрематические композиции, конструкции, пространственные схемы уже содержали в себе будущий советский плакат: жёсткую диагональ, агрессивную геометрию, культ движения, почти милитаристскую энергию формы.

Густав Клуцис. «Конструкция» (1921)

При этом в нём не было цинизма, который позже станет обязательным условием выживания в советской культурной системе. Он действительно верил в революцию — с той наивной серьёзностью, на которую были способны только люди авангарда. Им казалось, что искусство может пересобрать человека так же радикально, как революция пересобирает государство. Трогательная и одновременно страшная вера, но чтобы утратить её, человечеству пришлось сполна хлебнуть бедствий ХХ века.

Вместе с новой властью Клуцис переезжает в Москву, поступает в 9-й латышский стрелковый полк,  охраняет Кремль, участвовует в подавлении левоэсеровского восстания в июле 1918-го. Ловя в прицел «врагов советской власти» и нажимая курок, знал ли он, что тем самым подписывает смертный приговор самому себе – приговор, отложенный ровно на 20 лет? Конечно, нет. Нам не дано предугадать... а ведь победи в 1918-м эсеры, то при всех их заскоках траектория российской истории не взобралась бы на те гекатомбы жертв, что уготовили ей большевики.  

Клуцис поступает во Вхутемас и попадает на курс к самому Малевичу.

Малевич для авангарда был чем-то вроде пророка, человеком, который первым осмелился объявить предмет ненужным. После «Чёрного квадрата» живопись уже не могла оставаться прежней. Клуцис впитывает этот опыт с почти религиозной преданностью. Его конструкции начала 1920-х выглядят как попытка превратить супрематизм в язык индустриальной эпохи.

Плакат работы Клуциса. (1920)

Но настоящая территория Клуциса — не музей и не мастерская. Его территория — улица, площадь, типография, выставочный павильон. Он мыслит не картиной, а потоком изображений. Не случайно именно фотомонтаж становится его главным инструментом. Фотомонтаж вообще был идеальным искусством для советского проекта: он позволял буквально склеивать реальность заново. Вырезать лишнее. Усиливать нужное. Производить нового человека из фрагментов старого мира.

Водные виды спорта. Клуцис (1928)

Его плакаты сегодня выглядят удивительно современно. Красные диагонали, увеличенные лица, гигантские руки, мегафоны, индустриальный ритм — всё это потом будут цитировать и модные журналы, и музыкальные клипы, и рекламные агентства.

Советский авангард давно стал частью глобального визуального глянца, хотя создавался как его полная противоположность.

Особенно поразительно, что Клуцис почти физически чувствовал массовое сознание. Он понимал: XX век принадлежит не тексту, а изображению. Не книге, а плакату. Не размышлению, а мгновенному визуальному удару. В каком-то смысле он предсказал всю современную культуру — от политического маркетинга до бесконечной ленты социальных сетей.

И всё же в его искусстве всегда сохранялось что-то утопическое, почти детское. Даже самые агрессивные агитационные композиции Клуциса исходят из убеждения, что историю ещё можно направить в сторону света. Это и отличает художников раннего авангарда от поздних советских функционеров культуры: они ещё верили.

Но вот отшумели «ревущие 1920-е», а в 1930-е вера начинает превращаться в ловушку. Государство постепенно избавляется от авангарда так же методично, как раньше пользовалось его энергией. Конструктивизм объявляют формализмом. Эксперимент - подозрительным. Индивидуальный стиль - политически неблагонадёжным. Машина революции требует уже не новаторов, а исполнителей.

Для Клуциса это было особенно болезненно. Он слишком долго ассоциировал себя с советским проектом, чтобы быстро понять: проект изменился. Его искусство, ещё вчера бывшее официальным визуальным языком эпохи, внезапно оказалось чужим. Типичная история русского авангарда: художники создают будущее, в котором для них самих не находится места.

Арест Клуциса в 1938 году по сфабрикованному обвинению в принадлежности к «фашистскому заговору латышских националистов» выглядит почти неизбежным финалом этой драмы. В сталинской системе логика вообще всегда была вторична по отношению к механике страха.

Его расстреляли через пять недель после ареста. Один из создателей советской пропаганды исчез внутри советской репрессивной машины - словно персонаж собственного фотомонтажа, которого просто вырезали из композиции.

Клуцис и Кулагина. (1922)

Сегодня работы Клуциса находятся в крупнейших музеях мира, его эстетика пережила и Советский Союз, и саму идею революционного искусства. Но в этой посмертной славе есть что-то горькое. Авангард вообще плохо совместим с музеем: слишком живой, слишком нервный, слишком зависимый от энергии катастрофы.

Выставка Клуциса в Третьяковской галерее (2013). Фото Википедия, лицензия CC BY-SA 4.0

Наверное, именно поэтому Клуцис до сих пор выглядит современником. Не только как художник, но как человек эпохи, в которой изображение окончательно стало оружием. Он одним из первых понял, что политика будущего будет бороться не за территории, а за внимание. За взгляд. За монтаж реальности.

И, возможно, в этом заключается главный парадокс его судьбы: художник, мечтавший преобразить мир с помощью образов, оказался уничтожен миром, который сам же помог визуально сконструировать.

Ксаверий БЕЛЫЙ.