Видео
В мире
(Окончание. Начало в номере "7 секретов" от 26.02.2015 г.)
— Владимир Путин у нас для большинства не положительный герой. Мы боимся, что, выработай Россия идеологию, это будет чисто имперская идеология. Каково ваше отношение к нему?
— Отношение амбивалентное. Сложное. В основном положительное, хотя среди столичных жителей много людей, ненавидящих его… Скажу так — после царя Путин для меня самая крупная политическая фигура России. Конечно, это фигура с большими изъянами. Сколько лет он просидел, будучи председателем правительства? Кажется, пять. И что мы помним о путинском правительстве? Да ничего! Но я высоко ценю независимость внешней политики Путина. Будучи разведчиком, офицером внешней разведки, он хорош именно во внешней политике. Он сумел отстоять независимость России на международной арене. Во внутриполитическ
— Вы сказали: ощущается ненависть. Но голая ненависть — это тупик. Каковы содержательные качества российской оппозиции? Качество выдвигаемых политических, идейных альтернатив?
— Сильна просто слепая ненависть, которая разогревается. Отчасти извне, отчасти изнутри. Об идейном же, духовном содержании оппозиции смешно даже говорить. Это детский сад. Они не знают России, не знают мира, не знают политики. Живут в каком–то своем гуманистическом прекраснодушии.
— Как же можно, не зная народ, желать власти над ним?
— А как этого хотели террористы, нигилисты XIX века? Много ли их? Как это можно определить, когда сейчас принципиально новая, сетевая культура и она, как зараза, охватывает молодежь? Ежедневно. А власти как не умели при Советах, так не умеют и при Путине создать серьезные, просвещенные очаги своего влияния. Потому опять же — ситуацию обслуживают конъюнктурщики. Не подпуская людей бескорыстных, честных и верных.
Потому я не стал бы преуменьшать угрозы. Говорят: о, у нас невозможен Майдан… Но есть у нас свои внутренние нити разрыва и конфликтов, которые очень опасны.
— А имеются ли в России умы, которые действительно могут помочь власти в создании дееспособной, что ли, идеологии страны?
— Я, например. Но я слежу также за попытками некоторых (А. Дугин) других в этом плане. Но, к сожалению, преклонение перед Сталиным как великим диктатором отравляет то положительное, что в них есть.
— Что же мешает им от этого избавиться?
— Им нравится Сталин.
— А вы?
— Честно скажу, я не задействован и на десять процентов моих возможностей. Вот, например, я вижу, что на некоторых российских телеканалах работают или просто коллаборанты, которые все делают ради денег, или глупцы. Меня на версту туда не подпускают. Почему? Я мог бы высказаться так, как я высказываюсь с вами. Но это невозможно. Хотя чего такого я говорю? Везде похожие процессы. Потому и не формируется здоровая общественная атмосфера.
— Вы, с одной стороны, говорите, что общество впадает в апатию. Но, с другой стороны, можно спросить, почему же эти якобы обращенные к обществу механизмы (не только отдельная личность, а школа, СМИ, общественные организации) не сделали общественный климат и человека в нем здоровыми?
— Это было бы возможно, если бы кто–то народ этому учил. Говорил о возможных альтернативах, показывал их… Когда ничего нет, кроме шоу–бизнеса и какой–то маразматической политической истерии, которая все только упрощает, упрощает, то как себя проявит народ, чего от него ждать?
— А школа? Хотя… вы сами сказали, что образование на Руси деморализовано. Но "деморализовано" — это же страшное слово для образования. Неужели этому нельзя противостоять? Даже учитывая контекст мировых тенденций.
— Вы знаете, я не вижу, как противостоять этому на сиюминутном уровне. Потому что те люди, которые у нас ответственны за образование, сами такие же. Они совершенно не понимают тех задач, которые стоят перед русской образовательной школой, и что требуется. Они не понимают, каким должен быть полноценный гражданин России. Нынешняя унификация образования, единый экзамен, утрата культурных гуманитарных корней — все это зримые компоненты упадка. Те, кто руководит образованием России последние 25 лет, — пустышки.
— Но основные задачи вроде не поменялись. Их из века в век повторяли российские и мировые педагогические гении.
— Нынешние бюрократы очень натренированы говорить все хорошее. Если бюрократы ельцинского времени сразу несли какую–нибудь ахинею, то эти вроде бы говорят все правильно. Они научились говорить о необходимости патриотизма, об освоении национальной культуры… Я готов подписаться почти под всем, что они говорят. Но ничего не происходит. Они возвращаются к себе домой, в свои офисы, и продолжают гнуть свою конъюнктурную линию. Потому что они сами — как попугаи. Дьявольская интуиция подсказывает, что сейчас надо говорить именно это. И они научились. Но из этих слов не следует абсолютно ничего.
— Но на уровне практического учительства есть же что–то прогрессивное? Есть же хорошие учителя.
— Гениальные есть. Мои старшие внуки учатся в превосходной школе.
— Как спасти учителей?
— Да никак. Потому что сами учителя чувствуют себя обреченными. Как на тонущем корабле. Ни один из этих прекрасных учителей не имеет преемников. И не верит в то, что, допустим, с их уходом качество образования в школе сохранится. Вот в чем дело. Они сами, эти превосходные учителя, — пессимисты.
Или, вот, например, во Франции организуется огромная демонстрация в защиту однополых браков. Учитель говорит ученикам: "Вот, вы знаете, завтра такое прогрессивное мероприятие. Нет, нет… я никого не агитирую. Просто хочу предупредить — для тех, кто не пойдет, будет очень серьезная контрольная работа". Скажите, как при таких "приоритетах" современному учителю осознавать и выполнять свою миссию педагога, просветителя, которая сродни с миссией духовного пастыря?
— Может, ошибаюсь, но у нас в Латвии я такого повального пессимизма учителей пока не чувствую. Что русских, что латышей.
— Может быть, потому, что маленькая страна. Общественная трясина меньше, чем в России.
— А почему вы считаете, что Европа стала постхристианской
— Первый раз я приехал в Европу в эмиграцию в 1982 году. Потом в 1990–м я вернулся в Россию и не ездил в Европу двенадцать лет. Прошло двенадцать лет, я приехал и ахнул. Это уже была другая Европа. Даже за такой короткий период она стала другой.
Среди прочего, очень усугубилась антихристианская атмосфера. Это раз. А во–вторых, тогда, в 80–е годы, там, в принципе, не было эмигрантов. Кроме турок. А сейчас Париж — это наполовину третий мир. И Лондон тоже. Это же бомба замедленного действия, которая взорвется. В пасхальные дни в одном Париже сжигают до десяти тысяч автомобилей. И власть ничего не делает для того, чтобы это остановить. Так что идет медленное убийство христианско–гума
Во–первых, за счет пришлого элемента. Недавние события в Париже — это глубочайший цивилизационный конфликт. Омусульманивание Парижа и Европы далеко не случайность. Но я не согласен с плакатами "Я — Шарли". Потому что разжигать — это тупая идеология, напоминает нашу идеологию тридцатых–сороко
А во–вторых, за счет окончательного размывания традиционных ценностей. Идет нивелировка. Колорит великого города Парижа заменяется чем–то усредненным. Даже съесть в Париже что–то французское сложно. Общепит переняли итальянцы и японцы. Очень стирается национальный колорит. Сен–Дени сейчас — это Ближний Восток. Базилика Сен–Дени, королевский некрополь Франции, отделена от мира гигантскими плитами. А над германским бундестагом в день Валентина развевается флаг гомосексуалистов
Россия в силу своего консерватизма сохранила больше христианских ценностей, чем Европа. Но русского хамства и безразличия в Европе нет.
— В прошлом году, будучи в Эстонии, вы предрекали грядущий в сравнительно близком будущем передел мира. Как он вам представляется? Просто как возникновение новых центров власти, новых геополитических центров глобального бытия или как физический передел пространства?
— Я думаю, и то, и второе, и третье. Я думаю, что где–нибудь в тридцатые–сороко
Выйдут новые игроки, и я уверен, что Европе суждено ужиматься до какой–то музейной копилки. Америка, может быть, еще просуществует XXI век за счет своего географического положения. Что будет при этом переделе с Россией — предугадать не берусь. Россия сейчас — часть общемирового процесса. Есть ли у России шанс? Я остаюсь безнадежным оптимистом, хотя умом понимаю, что шансов не так много.
— Вы говорите, что духовный мир комерциализирова
— Я никогда не говорил, что это тотальное явление. Я убежден, что все лучшее, что сейчас в России есть, самое светлое по всей России связано именно с приходской жизнью. Русские религиозные философы (Лев Карсавин, Георгий Федотов) говорили, что возрождение России начнется с возрождения приходов. Приходских ячеек. Так и происходит. Такие приходские общины есть по всей России. Где воспитываются дети, где куется русская семья. Если есть какие–то надежды, то именно на эту приходскую жизнь. Другое дело, что она отчасти творится не благодаря, а вопреки высшей церковной бюрократии. Но так, очевидно, бывает всегда.
— У вас были какие–то контакты с Латвией до этого визита?
— Да, у меня были знакомые в Дзинтари. Когда я писал диплом в университете, они меня пригласили. Я приехал, и был такой эпизод, который я проношу через всю жизнь. Перед тем как поехать в Дзинтари, я подошел на вокзале к книжному развальчику и смотрю — лежит том историка Василия Ключевского. Я купил этот том, приехал в Дзинтари, вышел на берег. Еще плыли какие–то последние льдины, плыли поразительной красоты лебеди… Я сел на пенек, открыл том Ключевского, и первое, что я прочитал, было: "Человек — величайшая скотина в мире".
— Я так спросил, надеясь, что вы знакомы с нашими страхами типа "Русские идут!" (пятая колонна, Балтия следующая на очереди…). Чего они, на ваш взгляд, стоят?
— К слову, я думаю, что русским тоже есть за что бояться латышей. Все–таки латышские стрелки — передовой отряд коммунистической революции… А что касается нынешних страхов, то я не верю, что это всерьез. Я уверен, что под этим лежит корысть. Я эти страхи объясняю только тем, что власти предержащие выбивают у Америки деньги. Я знаю, что это нравится в Пентагоне, нравится "ястребам" в Белом доме и так далее.
А вот то, что у масс населения уродуются мозги, конечно, скорбно, печально… И, главное, это такой маразм, который даже просто опровергать смешно. Смешно опровергать, что Кремль клацает зубами на Прибалтику. Это чушь, которая не поддается никаким логическим объяснениям. За этим стоит просто заговор тех, кто хочет на этом заработать и продолжить свою политическую карьеру. Многие из тех, кто сейчас в Прибалтике у власти, люди еще не старые и надеются после конца своих сроков перебраться в европейские бюрократические структуры. Ведь там замечательное жалованье! Поэтому нужно уже сейчас о себе заявлять и как–то выслуживаться, чтобы продолжить свою карьеру.
— Если смотреть на весь ваш путь, как на вас повлияли критерии, амбиции СМОГа?
— Тогда мы не хотели идти на компромисс с цензурой. Мы изначально ставили на самиздат. Очищенный ленинизм, который предлагали Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, нам тоже не подходил. Приехав из Соловков, я отошел от СМОГа, и с этого времени считаю себя самостоятельным человеком.
Собрал большое количество своих стихов и конспиративным, диссидентским путем переправил их в Америку Бродскому, с которым тогда не был знаком. А потом появилась дилемма — уехать или получить шесть лет лагерей за сотрудничество с зарубежными антисоветскими изданиями. Я уехал. А Солженицын, когда я еще был в Вене, прислал письмо, в котором предрекал: "Через восемь лет вернетесь в Россию". Тогда к власти только–только пришел Юрий Андропов, и скорое возвращение не угадывалось. Но Солженицын предсказал точно: через восемь лет я вернулся в Россию. Но и после возвращения мое мировоззрение было веховское, почвенническое. Сергей Залыгин пригласил меня в "Новый мир" заведовать отделом публицистики. Но бал правили другие. Я же не принадлежал ни к постмодернистам, ни к другим литературным корпорациям. Самостояние — дорогая вещь. Приходится платить одиночеством. И невозможно творчество отделять от морального, общественного облика литератора. Не подмахивать, не конъюнктурить. Я считаю, что сохранил порядочность.
И, вы знаете, у меня никогда не было личных амбиций. Я рано стал воспринимать свою поэтическую деятельность как служение — служение читателю, родине. И в двадцать лет я уже не искал каких–то личных корыстных дивидендов от своей поэтической деятельности, от своего дара. Я просто считаю, что те задачи, которые я тогда перед собой ставил интуитивно, я в течение жизни выполнил. Все дела.
— Но все–таки: были бы вы сейчас молоды, СМОГ имел бы место быть?
— Нет, конечно. Это явление, связанное со временем. Со временем ухода Хрущева и наступлением в России периода застоя. Тогда мы попытались противостоять той культуре, которая потом все заполонила, которая мирилась с цензурой, с Главлитом, мирилась с сотрудничеством с коммунистическим государством и его идеологией. Мы были вспышкой, которая хотела этому противостоять.
— Вы противились режиму в ситуации, когда свободы для прямого действия было меньше, чем теперь. Короче, что бы вы сказали нашим детям? Как им быть в этом времени? Как быть собой в этом времени?
— У меня такой возраст, что надо обращаться не к детям, а к внукам. Если вы спрашиваете моего совета, то я могу посоветовать только на старомодном уровне: читать книжки и заниматься историей. Какой бы профессии ты не придерживался, книга должна быть твоим постоянным спутником. Теперь все это, конечно, встречается все реже и реже. Но встречается. Что я еще могу сказать? Главное — не верить тем приманкам, которые в нас вбрасывают масскультура, шоу–бизнес, общество потребления. Понимать, что есть нечто более достойное, чем внешнее потребительское счастье. Вот это главное выработать в себе. Чтобы понимать, что цель не то счастье, которое тебе навязывает общество потребления, а внутреннее соответствие собственным убеждениям, собственному дару и следованию законам совести.
1. Люди, которые у нас ответственны за образование совершенно не понимают тех задач, которые стоят перед русской образовательной школой, и что требуется. Они не понимают, каким должен быть полноценный гражданин России. Нынешняя унификация образования, единый экзамен, утрата культурных гуманитарных корней — все это зримые компоненты упадка. Те, кто руководит образованием России последние 25 лет, — пустышки.
2. Недавние события в Париже — это глубочайший цивилизационный конфликт. Омусульманивание Парижа и Европы далеко не случайность. Но я не согласен с плакатами "Я — Шарли". Потому что разжигать — это тупая идеология. А за счет окончательного размывания традиционных ценностей идет нивелировка. Колорит великого города Парижа заменяется чем–то усредненным. Очень стирается национальный колорит. Цивилизационная нивелировка добилась того, что ни один европейский город уже не отличается на уровне национальной самобытности. Кроме того, книга вымывается, уходит поэзия, уходит фигуральная живопись, из искусства уходит религия… И не видно у Европы сил и мудрости, чтобы остановить эти процессы.
3. У латышей постоянный страх типа "Русские идут!", но русским тоже есть за что бояться латышей. Все–таки латышские стрелки — передовой отряд коммунистической революции… А что касается нынешних страхов, то я не верится, что это всерьез. Под этим лежит корысть. Эти страхи объясняются только тем, что власти предержащие выбивают у Америки деньги. Это нравится в Пентагоне, нравится "ястребам" в Белом доме и так далее.
А вот то, что у масс населения уродуются мозги, конечно, скорбно, печально… И, главное, это такой маразм, который даже просто опровергать смешно. Это чушь, которая не поддается никаким логическим объяснениям. За этим стоит просто заговор тех, кто хочет на этом заработать и продолжить свою политическую карьеру.
4. А чтобы быть собой в этом времени, можно посоветовать только на старомодном уровне: читать книжки и заниматься историей. Какой бы профессии ты не придерживался, книга должна быть твоим постоянным спутником. Теперь все это, конечно, встречается все реже и реже. Главное — не верить тем приманкам, которые в нас вбрасывают масскультура, шоу–бизнес, общество потребления. Понимать, что есть нечто более достойное, чем внешнее потребительское счастье. Чтобы понимать, что цель не то счастье, которое тебе навязывает общество потребления, а внутреннее соответствие собственным убеждениям, собственному дару и следованию законам совести.
