Михаил Светлов: «С нетерпением жду встречи с рижанами»

Михаилу Светлову аплодировали в Ла-Скала и Карнеги-холле, Арене ди Верона и Театре Колон, Немецкой опере и Ковент-Гардене, его сравнивали с Шаляпиным, номинировали на Grammy…

Карьера этого оперного певца началась в России, в Большом театре, а продолжилась в Америке, в Метрополитен Опера. Помимо блестящей техники и потрясающего голоса, Михаил Светлов обладает ярким актерским дарованием и невероятной харизмой. Он выходит на сцену и с первого такта берет зрителей в плен.     

В конце февраля знаменитый певец посетит Ригу и станет членом жюри конкурса юных талантов «Восходящие звезды», который проводится под патронатом Михаила Казиника. Накануне этого события «Суббота» связалась с Михаилом Светловым, находящимся в Нью-Йорке…

«Крестник» Ирины Архиповой  

— Михаил Анатольевич, кто или что повлияло на выбор вашего жизненного пути и профессии?

— Мой отец был военным музыкантом, играл на кларнете. В нашей московской квартире всегда звучала классика, у нас было множество пластинок, и я с детства заслушивался хоральными прелюдиями Баха, записанными в Домском соборе. Благодаря отцу, в 6 лет освоил кларнет, затем пошел в музыкальную школу, где занимался по классу скрипки и фортепиано.  

— А как у вас открылись вокальные способности?

— Дыхательная система опоры звука у духовиков и вокалистов схожи. Обучая меня игре на кларнете, отец поставил мне вокальное дыхание. Поэтому неудивительно, что я быстро стал делать успехи.

— В 23 года вы уже пели в Большом театре. Это правда, что на вас обратила внимание сама Ирина Архипова?

— Эта великая русская певица сыграла в моей судьбе особую роль. Я до сих пор считаю Ирину Константиновну крестной матерью в своей карьере. Многие думали, что я попал в Большой театр потому, что был учеником Евгения Нестеренко. Но это не так. На меня обратила внимание Ирина Архипова. Позже она, смеясь, говорила: «Это я, Миша, взяла тебя в Большой».  

— На сцене Большого театра вы исполнили около 40 ролей: от Бориса Годунова до Мефистофеля, работали со знаменитыми музыкантами и композиторами. Но я знаю, что в вашей жизни были встречи с великими людьми, творчество которых находится за пределами оперного искусства — Евгением Евтушенко и Иннокентием Смоктуновским… 

— Мне посчастливилось встретиться с Евгением Александровичем, когда меня пригласили исполнить в Нью-Йорке 13-ю симфонию Шостаковича, написанную на стихи Евтушенко «Бабий Яр». Позже это произведение исполнялось в Америке несколько раз, и поэт всегда прилетал на концерты. Когда я решил сделать этот проект в Калининграде, Евгений Евтушенко горячо поддержал меня. Наши дружба и сотрудничество продолжались несколько лет, и встречи с ним навсегда останутся в моей памяти.  

Честь познакомиться с Иннокентием Михайловичем выпала мне в Париже. В оратории Сергея Прокофьева «Иван Грозный» я пел, а Смоктуновский выступал в роли чтеца. Мы дали вместе шесть концертов, после репетиций я брал у Иннокентия Михайловича уроки актерского мастерства. Он дал мне советы, которыми я пользуюсь до сих пор. Позже, уже в Москве, я пригласил Смоктуновского в Большой театр на свой дебют в «Борисе Годунове». Иннокентий Михайлович пообещал прийти, но, к сожалению, буквально за несколько дней до премьеры его не стало…

Москва — Нью-Йорк

— Как в вашей жизни возникла Америка?

— В Америку я попал по приглашению «Нью-Йорк Сити Опера». Приехал на сезон, но за это время получил столько приглашений на исполнение заглавных ролей, что понял: разорваться между двумя странами невозможно. И я переехал в США. Позже меня пригласили солистом в Метрополитен Опера, куда я когда-то приезжал на гастроли с Большим театром. С тех пор уже почти 30 лет я живу в Америке, гастролируя по всему миру.  

— Любой театр — это интриги. Вам приходилось с ними сталкиваться?

— И не раз. Как, впрочем, любому артисту. Великий Шаляпин даже дрался с хористами и оркестрантами. У меня, слава Богу, до такого не доходило. Но что такое интриги в театре — я знаю не понаслышке. Объяснение простое: конкуренция, борьба за роль — вспомним  великолепный фильм «Театр» с Вией Артмане. Кстати, контрактная система, существующая в Америке,  заметно снижает количество интриг. Потому что приглашается только один состав, где у каждого своя работа. Интриги присущи репертуарным театрам, где несколько составов, и каждый артист воюет за место под солнцем.

— Более 10 лет вы преподавали вокал в консерватории Нью-Йорка. Чем отличается русская оперная школа от американской?

— Ничем. Школа везде одна: постановка голоса и пение основаны на итальянском бельканто. Отличаются только стили и язык.

— Говорят, что вы поете на 11 языках мира. Это так?  

— За последние годы я добавил еще два языка, так что теперь пою на 13. Основные — итальянский, французский, немецкий, русский. Сейчас стали появляться оперы на английском, не так давно исполнил оперу на иврите.

— Насколько просто для вас освоить оперу на незнакомом языке?

— У меня все непросто. Когда меня пригласили спеть оперу Бартока «Замок герцога Синяя Борода» на венгерском языке, я сначала испугался. Хотел поехать в Венгрию, чтобы подучить венгерский. И вдруг узнал, что в Нью-Йорке живет на пенсии венгерский оперный певец. Мы созвонились. «Приезжайте, позанимаемся», — сказал он мне. Я взял 10 уроков, научился, как произносить слова и как их петь, ведь это разные вещи. После этих занятий мой страх прошел. Дебют оперы состоялся в Канаде…

«Пойте, Мишенька, пойте!»

— Вы работали со знаменитыми дирижерами: Иегуди Менухиным, Клаудио Аббадо, Владимиром Ашкенази, Евгением Светлановым, Мстиславом Ростроповичем, который был не только выдающимся виолончелистом, но и дирижером. А насколько вообще важен дирижер для певца?  

— Очень важен! Но чем значительнее дирижер, тем меньше он вторгается в интерпретацию певца, тем меньше требует петь «по руке».

Мне было 28 лет, когда меня пригласили на роль царя Додона в «Золотом петушке» Римского-Корсакова. На первые спевки пришел Светланов. Пою, жду замечаний, а Евгений Федорович молчит. Наконец набираюсь смелости и спрашиваю: «Почему вы мне никаких замечаний не делаете? Я же молодой артист». А он мне: «Пойте, Мишенька, пойте! Я хочу к вам привыкнуть». Представляете? Великий дирижер хотел ко мне привыкнуть, не хотел мешать.

— В одном из ваших интервью есть фраза: «Я строю свою жизнь по Шаляпину». Что вы имели в виду?

— Не мог я сказать такого! Это журналисты придумали. Как можно строить жизнь по Шаляпину? Второго Шаляпина не может быть. Это эталон, недосягаемая высота. У Федора Ивановича была непростая судьба: взлеты, падения, эмиграция, бегство…

— В вашей жизни тоже была эмиграция…

— Моя эмиграция — это эмиграция по работе. Я всегда мог вернуться в Россию. А Шаляпин не имел такой возможности и на все уговоры Максима Горького отвечал: «Нет, дорогой, не могу. Мои друзья объявлены врагами народа». Рахманинов тоже не имел возможности вернуться, он похоронен у нас в Нью-Йорке.

Шесть лет назад я привозил в Ригу программу под названием «Ваш Сергей Рахманинов». Этими словами заканчивается письмо композитора к Станиславскому, написанное к юбилею МХАТа. Рахманинов попросил Шаляпина спеть это письмо на юбилее театра. И Шаляпин спел! Причем, на бис. Я рад, что мне выпала честь исполнить в Риге произведения Рахманинова…

В Шаляпинском зале

— Роскошный голос — это ваш инструмент. Как вы его бережете?  

— Регулярно распеваюсь, придерживаюсь диеты… Если этого не делать, голос можно потерять, а это очень страшно. Однажды со мной такое случилось. На гастролях в Новой Зеландии я должен был петь Мефистофеля, но простудился так, что не мог не то что петь — даже говорить. Меня положили в больницу, вечером спектакль, а замены нет. Директор умоляет: «Ты не пой. Просто выйди на сцену». Я вышел — и тут случилось чудо: голос неожиданно вернулся. Я спел весь спектакль и был поражен тому, что сцена, оказывается, лечит!

— В конце февраля вы приедете в Ригу, чтобы стать членом жюри конкурса «Восходящие звезды». Как вы чувствуете себя в этой роли?

— Я с нетерпением жду этого момента, поскольку не первый год приезжаю на конкурс «Восходящие звезды». Его уровень меня поражает — он очень высок, особенно в группе юных инструменталистов. Я искренне восхищаюсь организатором конкурса — Галиной Полторак, которой удается ежегодно проводить такое масштабное мероприятие.     

— Насколько объективны оценки жюри? Приведу известный случай: на фортепианный конкурс имени Горовица какой-то шутник прислал аудиозапись игры Горовица, выдав ее за свою. И… не прошел даже в первый тур!     

— Стопроцентной объективности в искусстве не существует. Но на то и существует жюри. Конкурс оценивает не один человек, а несколько, после чего выставляется средний балл. Сумма субъективных оценок и дает объективность, хотя, конечно, она тоже не стопроцентная.  

— По окончании конкурса вы выступите в гала-концерте. Что исполните?

— Я спою «Каватину Алеко» Рахманинова и еще несколько своих любимых произведений. Так что приглашаю всех рижан в Шаляпинский зал — так когда-то назвалась Малая гильдия…

Елена СМЕХОВА