Из «России» в «Латвию» — и на край земли: невероятная история двух либавских пароходов

 Он не ошибался. Их так и звали. С одной поправкой – изначально «Латвия» именовалась «Россией».

«Россия» родилась раньше «Царицы» — в 1909 году ее построила шотландская верфь в Глазго — надежный океанский пароход для Русской Восточно-Азиатской компании. Ее рейсы между Либавой и Нью-Йорком были не просто коммерческими линиями. Она перевозила человеческие судьбы. На ее палубах стояли латышские крестьяне, польские ремесленники, еврейские семьи из черты оседлости, русские рабочие, литовские подростки, мечтавшие о заработке в Америке. Для историков они впоследствии станут статистикой эмиграции, а для корабля были просто пассажирами — людьми, которые приходили на борт с узлами, чемоданами и надеждами.

Желающих попытать счастья в Новом мире становилось все больше, и кампания заказала на той же верфи еще один пароходл. Было это в багословенном 1913 году… А достаивали «Царицу» уже в 1915-м. Но второй год Первой мировой войны. Когда внезапно оказалось, что цивилизация, которая гордилась прогрессом и гуманизмом, способна превращать пассажирские лайнеры в военные транспорты быстрее, чем корабельный плотник меняет вывеску на двери каюты. Вместо эмигрантов на борту появились солдаты. Вместо чемоданов — винтовки и ящики с патронами. Вместо детского смеха — строевые команды и запах госпитальных перевязочных.

«Россию» переименовали в «Русь» — почему то тогдашней публике казалось, что так звучит патриотичнее. Она стала госпитальным судном, перевозила раненых, возвращавшихся с фронтов великой бойни. Корабль видел людей, которые уходили на войну молодыми и здоровыми, а возвращались искалеченными, седыми и постаревшими на десятилетия. История потом будет вспоминать генералов и победы, но корабли лучше помнят санитаров, ночные стоны в лазаретах и благодарные взгляды тех, кого удалось спасти.

«Русь» в Гельсингфорсе. Фото Википедия, лицензия CC BY 4.0.

Потом рухнула Российская империя. Для людей это означало революцию, гражданскую войну и новые государства. Для кораблей все выглядело еще страннее. Порты оставались на месте, маяки продолжали светить, море оставалось прежним, а страны вдруг исчезали и возникали заново. Там, где вчера был один флаг, появлялись новые. Там, где вчера существовала одна родина, возникало несколько.

Так «Россия» стала «Латвией», а «Царица» — «Литуанией» (Литвой). В двадцатые годы судьба снова свела их вместе. Обе оказались в составе датской компании Baltic American Line и снова начали ходить через Атлантику. Это были, пожалуй, лучшие годы их жизни. Мир словно решил ненадолго передохнуть после безумия войны. В салонах звучала музыка, на палубах гуляли пассажиры, по вечерам дамы в длинных платьях смотрели на закат, а дети кормили чаек. Атлантика оставалась такой же суровой, но люди снова учились жить, а не убивать.

Первой рассталась с прежней жизнью «Латвия». В середине 1920-х ее продали японской компании. Она отправилась на другой конец света и получила новое имя — «Фусо-мару». На палубах теперь зазвучала японская речь, в ресторанах подавали рис вместо ржаного хлеба. Изменился экипаж, пассажиры, изменились порты захода. Иногда в тихие ночи, когда корабль шел вдоль побережья Японии или Формозы, ему, возможно, вспоминались туманы Балтики и шумный эмигрантский порт Либавы.

«Литуания» оставалась ближе к дому. Но и ее ждало новое превращение. После продажи польским владельцам она стала «Костюшко» — в честь польского национального героя. Новое имя оказалось красивым и гордым. Новый экипаж говорил по-польски. На корме развевался польский флаг. Однако суть ее службы не изменилась. Она по-прежнему соединяла берега, перевозила людей и была частью того большого мира, который существовал между двумя войнами.

«Царица», уже ставшая «Костюшко».

К концу 1930-х оба корабля уже считались ветеранами. Их корпуса были исцарапаны штормами, а машины давно утратили молодую легкость хода. И хотя они оставались надежными и крепкими, едва ли им суждена была бы встреча в обычных обстоятельствах. Но политики уже чертили на картах новые границы, а генералы разрабатывали планы будущих кампаний. Вторая мировая война приближалась, как тайфун на тропическом горизонте — еще невидимый, но уже неизбежный.

И очень скоро двум бывшим русским лайнерам предстояло встретиться снова. Не в Либаве и не в Нью-Йорке, а на другом конце Земли. Под чужими флагами. По разные стороны фронта. Среди огня, бомб и тонущих армий.

Нежданная встреча

В августе 1939 года «Костюшко» покинул Польшу почти так же, как когда-то многие его пассажиры покидали старую Европу, — не зная, увидит ли ее снова. Над Балтикой уже сгущались тучи войны. Польское командование понимало, что в случае германского вторжения крупные суда станут легкой добычей люфтваффе, и потому старый лайнер получил приказ уходить в Великобританию.

В Англии его ждала новая судьба. Бывший трансатлантический лайнер превратился в плавучую базу польского флота в изгнании — с госпиталем, столовой, школой унтер-офицеров и штабными помещениями. Его палубы, когда-то слышавшие разговоры эмигрантов о будущем, теперь стали домом для моряков, потерявших родину, но не потерявших надежду вернуться. На его борт поднимались самые известные люди воюющей Британии. Здесь бывали Черчилль и король Георг VI. Возможно, в такие минуты «Костюшко» и сам удивлялся своей судьбе: еще недавно он возил туристов через Атлантику, а теперь принимал на борту человека, которому предстояло стать символом британского сопротивления и провести свою страну через самую тяжелую войну в ее истории.

А в декабре 1941-го в войну вступила Япония. И пока флот бомбил Перл-Харбор, армия начала десантную операцию в Малайе. Одним из транспортов, перевозивших сюда десант, и был «Фусо-мару».  

Британцы срочно направили в Малайю подкрепления – 18-ю дивизию. И вез ее, кто бы вы думали… да -да, «Костюшко».

Они не виделись много лет. Но море обладает удивительной памятью. И корабли тоже. Англичане считают их живыми существами, а в этом нации просвещенных мореплавателей можно доверять. Поэтому где-то среди бесчисленных транспортов, крейсеров, эсминцев и танкеров два старых ветерана – единоутробные братья, построенные на одной верфи — сразу узнали друг друга.

…Малайская кампания кончилась сокрушительной катастрофой для англичан – самым тияжелым поражением империи во Втойро мировой. Их войска были разгромлены, а 80-тысячный гарнизон Сингапура, включавший 18-ю дивизию, сдался втрое уступавшим ему японским силам.

Можно представить себе, как два старых знакомца обменялись по этому поводу только одним им понятными репликами.

-Ну что, — сказал «Фусо-мару», — похоже, мои новые хозяева оказались позубастее твоих.

-Не спеши радоваться, — ответил «Костюшко». — Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

-Думаешь?

-Нет. Просто хорошая фраза.

-Польская пословица?

-Матка боска, почему польская? Ты совсем забыл русский язык?

-Признаться, давненько его не слышал…

Они снова расстались. Война продолжалась.

«Костюшко» пережил Малайскую кампанию. Пережил атаки японских бомбардировщиков. Пережил торпеду, которая попала в него в 1943 году и по какой-то прихоти судьбы не взорвалась. Потом были Средиземное море, десант на Сицилию, новые перевозки войск и новые океаны.

А вот судьба «Фусо-мару» уже начала отсчитывать последние страницы его биографии. Летом 1944 года он шел в составе большого конвоя MI-11 (23 судна) через пролив Лусон. Это был уже совсем другой корабль, чем тот лайнер, который когда-то ходил между Либавой и Нью-Йорком. Серый корпус, военный груз, зенитные орудия, тысячи солдат на борту.

Четыре с половиной тысячи человек. Целая маленькая армия. Солдаты спали в трюмах, сидели на палубах, писали письма домой, играли в карты, спорили о войне и строили планы на будущее. Большинство из них даже не подозревало, что будущего у них осталось всего несколько часов.

Перед рассветом один из дозорных заметил торпеду. Она появилась неожиданно — тонкая белая полоса на темной воде. Капитан приказал резко переложить руль. Но корабли, как и люди, не всегда успевают увернуться от своей судьбы. Торпеда ударила в машинное отделение левого борта.

Взрыв оказался сокрушительным. Стальной корпус содрогнулся. Палубы заходили ходуном. Свет погас. Где-то внизу мгновенно погибли люди, даже не успев понять, что произошло. Офицеры пытались восстановить порядок. Матросы спускали шлюпки. Кто-то молился. Кто-то кричал. Кто-то уже прыгал за борт.

Через пятнадцать минут после попадания торпеды все было кончено. Пятнадцать минут. Меньше, чем длится хороший разговор. Меньше, чем требуется, чтобы хорошо пообедать. За это время огромный корабль исчез под водой.

Разгром MI-11 стал одной из тех морских трагедий, которые теряются в тени больших сражений, хотя по числу жертв мало уступают знаменитым катастрофам. В течение одной ночи американские подводные лодки буквально разорвали японский конвой. Один за другим под торпедами исчезли «Коэй Мару», «Йошино Мару», «Фусо Мару» и «Манко Мару». Вместе с ними на дно ушли тысячи солдат, моряков и артиллеристов. Только на «Йошино Мару» погибло почти две с половиной тысячи человек, а на «Фусо Мару» — более тысячи трехсот. В общей сложности море поглотило не менее четырех с половиной тысяч человек —полноценную бригаду. Рассвет над проливом Балинтанг встретил не строй транспортов, а бескрайнее поле обломков, нефти и человеческих тел. Для Японии это было не просто поражение конвоя. Это была маленькая морская Цусима, разыгравшаяся вдали от газетных заголовков и потому почти забытая историей.

Так закончился путь «Фусо-мару».

Когда его корпус медленно уходил в глубину, ему будто послышался знакомый голос из далекого прошлого.

— Ну что, братец?

Это был «Костюшко». Все еще живой. Все еще на плаву.

— Кажется, на этот раз история решила поставить точку, — ответил «Фусо-мару».

— История никогда не ставит точки.

— Нет?

— Только многоточия.

— Философ.

— Старый пароход.

Они помолчали.

— Прощай, брат.

— Прощай.

— Береги память о нас.

— Постараюсь.

— И знаешь…

— Что?

— Все-таки хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Почему?

— Потому что тебя отправят на слом только через шесть лет.

И где-то между волнами и вечностью оба старых корабля рассмеялись. Один — над морем. Другой — под морем.

А океан, как всегда, ничего не сказал.

Ксаверий БЕЛЫЙ.