Видео
В мире
С корабля на бал
Как я уже рассказывал, телеграмма из Союза писателей РСФСР застала меня в Охотском море, на борту сейнера "Панютино". Мы только что вернулись через Курильский пролив в район лова с океанского побережья Камчатки, где в тихой бухте прятались от жестокого шторма. В телеграмме мне предписывалось прибыть в Ялтинский дом творчества писателей для участия во Всероссийском совещании молодых литераторов Крайнего Севера и Дальнего Востока в качестве руководителя творческого семинара.
В Магадан я добрался с оказией — на ледоколе "Ерофей Хабаров", как нельзя кстати оказавшемся в расположении нашей промысловой флотилии. Оформив командировку, вылетел в Москву, затем в Симферополь. В Ялту приехал на троллейбусе.
Конец февраля — начало марта на южном берегу Крыма — это самый разгар весны. После кромешных льдов и штормовых ветров Охотского моря Ялта казалась мне раем. Прежде я бывал здесь не раз, в здешнем Доме творчества написал три или четыре книжки, познакомился со многими известными литераторами — как советскими, так и зарубежными. Словом, прибыл я, по сути, в дом родной.
Чего нельзя было сказать об участниках семинара. Особенно о детях сурового Заполярья — чукчах, ненцах, эскимосах, юкагирах, эвенках. В этом раю они явно чувствовали себя не в своей тарелке. Край магнолий, лавров и кипарисов был им не просто чужд, но и в какой–то степени даже враждебен. Единственной отрадой для многих из них была возможность беспрепятственно преобретать и употреблять спиртное. Скажем, на Чукотке — не знаю, как сейчас, но 36 лет назад "огненную воду" чукчам и эскимосам продавали исключительно по большим праздникам — государственным и национальным. Например, на 7 ноября, 1 мая, в день рождения первого олененка или в честь добычи первого кита.
Вот почему в первые дни этого небывалого форума творческая работа не ладилась. На помощь нам пришла матушка–природа. Внезапно в самый разгар субтропической весны на Ялту обрушился снегопад. Да какой! Огромные хлопья тяжелого сырого снега буквально завалили сады и парки Ялты, преобразили город. Надо было видеть, как ликовали наши семинаристы.
Снег, понятно, продержался всего ничего, но тот день стал переломным в нашей работе. В моем семинаре на общем фоне заметно выделялись эвенкийский поэт Николай Оёгир и нанайская поэтесса Анна Ходжер. Оба были уже вполне сложившимися литераторами, да и молодыми назвать их было нельзя. 15 марта Николаю исполнилось уже 54 года, Анна была младше его на 10 лет.
Там же, в Ялте, я перевел первое понравившееся мне стихотворение Анны Ходжер. Называется он "Яоко" (ударение на последнем слоге). Вот оно.
Инструмент воображенья –
Мой волшебный яоко.
Мысль до головокруженья
Улетает далеко.
И дыханья не хватает,
И не знаю до сих пор,
Как на шкурах возникает,
Появляется узор.
Силуэт дракона, тигра,
Птицы, травы, дерева…
Я пока что не постигла
Ложь и правду мастерства.
А пока я постигала,
Очутился далеко,
сотворил чудес немало
Мой волшебный яоко.
Вижу я на рыбьих шкурах
Очертанья сопок хмурых,
Утки плюхнулись на плес.
Рыба в озере играет,
К Древу жизни подбегает
С молодым лосенком лось…
Я склонилась над узором,
Занята извечным спором –
Вновь понять мне нелегко:
Я ли это рисовала
Или дремлющий устало
Мой волшебный яоко?
Яоко — это маленький женский ножик, которым нанайские мастерицы вырезают на рыбьих шкурах всяческие узоры. После из этих шкур шьют халаты, рубахи, прочую одежду и обувь. Это национальное искусство уходит корнями в глубь веков. Хабаровский этнограф Елена Глебова считает, что впервые о нем упоминается еще в древних китайских летописях, где эти народы назывались "юй–пи–дацзы" — "рыбьекожие варвары". "Рыбьекожие" особенности дальневосточнико
Но и сейчас о современных потомках "рыбьекожих людей" — нанайцах, ульчах, нивхах, ороках, удэгэ — среднестатистиче
Я отправился туда по той простой причине, что, будучи к тому времени уже достаточно опытным переводчиком поэзии малых народов Севера, прекрасно понимал — качественный, достоверный перевод невозможен без знания фундаментальных основ их культуры и быта. С чукчами и эскимосами мне в данном плане повезло — я жил и работал в том краю почти полтора десятилетия. Нанайцы были для меня такой же загадкой, как инопланетяне.
Село Троицкое
В село Троицкое, административный центр Нанайского района, я отправился на УАЗе собкора радиостанции "Тихий океан", моего большого друга Феликса Купермана. Он сопровождал меня в этой поездке.
От Хабаровска до Троицкого около 200 километров, шоссе идет вдоль Амура. Добрались туда к вечеру и поселились в местной гостинице — с виду вполне современной, даже комфортабельной. Первое впечатление развеялось как дым — нанайский гранд–отель был начисто лишен каких–либо удобств. К современному зданию то ли забыли, то ли сочли излишним подвести водопровод и канализацию. Последнюю заменял огромный деревянный туалет типа сортир, посещение которого было возможно лишь в случаях крайней необходимости.
Впрочем, для северного репортера ничего удивительного в этом не было. И не такое видывали. В чукотской тундре вообще нет никаких туалетов. Если не считать саму тундру — голую, неогороженную.
Утром следующего дня я отправился в местный этнографический музей, которым в то время на общественных началах заведовала Анна Ходжер. Она была несказанно рада моему внезапному появлению и устроила мене незабываемую экскурсию по этому удивительному собранию предметов охоты, быта, культуры своего народа. Там была и колыбель — эмуэкэ, в которой в младенчестве почивали бабушка Анны, ее мама и сама она. Там я увидел нанайскую скрипку дученку, ставшую, увы, к тому времени музейным экспонатом — не более того. У мастеров игры на этом уникальном музыкальном инструменте в нынешних поколениях нанайцев наследников не оказалось. Подержал я в руках и тот самый "волшебный яоко". Ну и, конечно, воочию увидел совершенно потрясающую роспись одежды из рыбьих шкур — свадебные халаты, охотничьи кухлянки и т. п.
А вечером я побывал в гостях у Анны. Жила она в селе Джари — чисто национальной части Троицкого, на самом берегу Амура, в хулбу — деревянном доме на сваях. К нашему приходу муж Анны слетал на оморочке на Амур, принес свежей рыбы. Хорошо, что я захватил с собой из Магадана бутылку бренди, здесь со спиртным была напряженка. В местной лавке в избытке имелось вино из всяких ягод, в изобилии растущих в лесах, — черной смородины, жимолости и т. д. Но пить его было невозможно — тягучее, сладкое до приторности, похмелье после него — боже упаси.
На следующий день нанайские рыбаки взяли меня на свой ежедневный привычный промысел. Надо было посмотреть, как ловко управляются они с сетями…
За неделю пребывания в гостях у нанайцев я увидел и узнал много интересного. Сравнивая все это с бытом и культурой хорошо известных мне чукчей и эскимосов, несмотря на вполне понятные различия, связанные со средой обитания, климатом и т. д., я увидел в них и немало общего. Выносливость. Гордое достоинство. Уважение к старикам. Бережное отношение к родной природе, какой бы суровой она ни была. То, чего так не достает европейцам в общем и целом, да и нам, русским, в том числе. Нам есть чему у них поучиться, да вот только учиться мы не любим и не умеем.
Расставаться не хотелось, я бы с удовольствием пожил среди нанайцев подольше, хотя бы месяц, чтобы узнать их поближе, но… Всему, в конце концов, приходит конец.
Послесловие
Из Троицкого в Хабаровск я возвращался по Амуру, на теплоходе на подводных крыльях. Много рек и речек повидал я на своем веку — Днепр и Северский Донец, Днестр и Волгу, Енисей и Колыму с ее многочисленными полноводными притоками. Каждая из них прекрасна, по–своему величава, но Амур… У меня просто нет слов, чтобы описать его дикую красу, загадочность, неповторимость.
Вернувшись в Магадан, я узнал, что наконец был решен вопрос о моем назначении первым помощником капитана на дизель–электрохо
В свободное время на борту "Гуцула" я занимался переводами стихов Анны Ходжер, перевел их десятка полтора. Все они, в том числе прекрасная поэма "Дученку" — о судьбе нанайской скрипки, были опубликованы в московском альманахе "Сполохи" и, надеюсь, вошли в две книги Анны, которые ей удалось издать при жизни.
Последние годы нанайская поэтесса тяжело болела, но была окружена заботой родных людей и односельчан, почетом и уважением. Ее приняли в Союз писателей СССР, присудили какую–то премию.
Поездка в Троицкое, пусть мимолетное, но весьма содержательное знакомство с бытом нанайцев навсегда останутся в моей памяти. Прекрасно, что маленький, но гордый народ, несмотря ни на что, сумел сохранить свои вековые традиции, свою уникальную культуру, ярким выразителем которых была Анна Ходжер. Впрочем, человеческие страсти и беды одни у всех народов. Вот одно из стихотворений нанайской поэтессы, подтверждающих эту простую истину. "Сико–яко" — это что–то вроде причитания.
Из верховий рыбы, сико–яко,
Из низовий рыбы, сико–яко,
Жду я вас в надежде, сико–яко,
Вы меня утешьте, сико–яко.
Каша в чашке стала тверже мела
И фасоль в котле окаменела.
Матушка кета, сестрица щука,
Брат осетр, за что такая мука?
Девять лет ни весточки, ни знака…
Где же мой Смерегде, сико–яко?
Он ответил с грустью, сико–яко:
Я гулял по устью, сико–яко,
и в широкой дельте, сико–яко,
я его приметил, сико–яко.
Там твоя соперница, Миранда,
Угодить такому мужу рада.
С сыном он играет, сико–яко,
Дочь свою ласкает, сико–яко…
Милая сестрица, сико–яко,
Надобно смириться, сико–яко.
Если трудно даже, сико–яко,
нужно жить и дальше, сико–яко.
Александр ЧЕРЕВЧЕНКО.
