Пока Британия боролась с «расизмом», подпольные этнические империи пустили по рукам её детей

В марте этого года сотрудники службы по контролю за торговыми стандартами в Дадли, в регионе Уэст-Мидлендс, закрыли несколько магазинов — в основном мини-маркеты и точки продажи электронных сигарет — из-за их связей с организованной преступностью. Формально речь шла не о налогах и даже не о контрафакте. Главной причиной стала угроза вовлечения детей в сексуальную эксплуатацию, пишет The American Conservative.

В этих магазинах работали мигранты, в том числе выходцы из Курдистана и Афганистана, многие приехали в Британию во время резкого роста неевропейской миграции при Борисе Джонсоне. В одном магазине нашли курдский разговорник с английскими фразами для знакомств. В другом, по данным разведки, мужчин подозревали в вывозе детей 12–13 лет в неизвестные места.

«Мы просим продавцов вывернуть карманы — а там пачки презервативов», — рассказывал Channel 4 главный инспектор торговых стандартов Дадли Кулдип Маан.

Для большинства британцев история о «груминг-бандах» выглядит давно знакомой: пакистанские мужчины, белые девочки из рабочего класса, такси, фастфуд и чиновники, слишком напуганные обвинениями в расизме, чтобы вмешаться. Эта картина не ложна — но она неполна. И именно эта неполнота позволила проблеме разрастись.

Общественное внимание зациклилось на одной модели преступления, одной этнической группе и одной эпохе — тогда как сама система адаптировалась, меняла форму и проникала глубже в криминальную жизнь страны.

В 2000-х и начале 2010-х такие сети действительно были тесно связаны с ночной экономикой — такси, забегаловками, уличной торговлей. В 2020-х изменились фасады, но не структура. Это по-прежнему гибкие криминальные сети, построенные на семейных, этнических и земляческих связях, работающие сразу на нескольких нелегальных рынках и быстро приспосабливающиеся к новым возможностям.

Именно поэтому термин «груминг-банды» вводит в заблуждение. Речь идет не о «соблазнении» подростков. Это системы торговли детьми и сексуального рабства, встроенные в организованную преступность Британии.

Еще в 2011 году журналист The Times Эндрю Норфолк, чьи расследования сделали тему публичной, писал о том, что группы мужчин знакомились с девочками 11–16 лет на улицах, притворялись влюбленными, а затем банально «пускали по рукам», втягивая их в эксплуатацию. Тогда же он ссылался на отчет Центра по борьбе с эксплуатацией детей и защите в интернете (CEOP), где говорилось, что в разных регионах Британии доминировали разные этнические сети: курдские — на северо-востоке, пакистанские и бангладешские — в Мидлендсе, карибские и бангладешские — в Лондоне.

Это принципиально важно. Организованная преступность везде строится одинаково: сначала возникают сети доверия — семья, родственные связи, община, происхождение, — а затем эти сети начинают конкурировать за контроль над нелегальными рынками.

Пакистанские группы в Ротерхэме, курдские сети на северо-востоке, карибские банды в Лондоне — это не разные типы преступности, а разные версии одной и той же модели.

Метод вербовки тоже давно известен. Его называют схемой «Ромео-сутенера» или «ловебоя»: подростки или молодые мужчины заводят романтические отношения с девочками, а затем передают их другим участникам сети. Журналистка Джули Биндел еще в 2007 году описывала, как в торговом центре Блэкберна хорошо одетые азиатские подростки знакомились с белыми девочками возле дешевых магазинов украшений и косметики, тогда как взрослые мужчины наблюдали за происходящим со стороны.

Позже академические исследования прямо определили эту схему как форму коммерческой сексуальной эксплуатации и торговли людьми. Но британские власти долго не хотели видеть главное: речь шла не просто о сексуальном насилии, а о полноценной криминальной инфраструктуре.

Это было очевидно еще в начале 2000-х. Аналитик полиции Южного Йоркшира Энджи Хил в 2002 году исследовала местные наркорынки и обнаружила, что детям давали наркотики в процессе подготовки к сексуальной эксплуатации. Она прямо предлагала бороться с такими группами через статьи о наркоторговле, если не удается доказать сексуальные преступления.

В последующих отчетах она описывала систематическое насилие, торговлю детьми между городами, связи с оружием и наркотиками. Документы попадали к руководству полиции и местным властям — и игнорировались.

Позже Алексис Джей, расследовавшая скандал в Ротерхэме, напишет, что один из отчетов фактически «замолчали», потому что высокопоставленные офицеры не поверили его выводам. Остальные просто не повлекли никаких действий.

Прошло больше десяти лет, но проблема осталась. Более того — расширилась.

В своем аудите 2025 года баронесса Луиза Кейси отметила, что полиции проще распознать эксплуатацию ребенка через наркотики, деньги или участие в криминале, чем заметить признаки сексуального насилия. Но именно это, по ее словам, и позволяет сетям продолжать работу незамеченными.

Парадокс в том, что Британия давно умеет говорить о сексуальном рабстве за границей — но с трудом признает его внутри собственной страны.

При этом базовый уровень эксплуатации детей существовал в Британии всегда. Аудит Кейси показал, что значительная часть преступников по-прежнему белые. Проблема не была полностью «импортирована». История Оливера Твиста — это тоже история детской эксплуатации.

Но автор текста утверждает: Британия XIX–XX веков постепенно выстраивала систему, ограничивавшую подобные практики — через школьное образование, трудовые законы, полицию и социальные реформы.

Британская империя на завоеванных территоиях приняла меры по искоренению варварских обычаев, таких как сати (сожжение вдов в Индии) в 1829 году и тугги (ритуальные грабежи и убийства) в 1830-х годах, а также насаждала британские идеалы посредством англиканизации.

Однако сегодня критика колониального правления и всего, что с ним было связано, имела печальный эффект, заставив терпеть чужие культурные обычаи — например, «убийства чести», когда девушку убивают за «неподобающее поведение, позорящее семью» — теперь уже у себя дома! А массовая миграция привела к появлению новых закрытых криминальных сетей, которые государство оказалось неспособно контролировать.

Особенно это касается преступлений, связанных с так называемой «честью»: принудительных браков, калечащих операций, семейного насилия. По данным МВД, только за год до марта 2025 года полиция Англии и Уэльса зарегистрировала почти три тысячи таких преступлений.

Главный вывод автора радикален: проблема заключается не только в страхе властей прослыть расистами. По его мнению, государство десятилетиями закрывало глаза на криминальные практики внутри отдельных сообществ, чтобы не ставить под сомнение саму идеологию мультикультурализма.

На этом фоне современные вейп-шопы, «турецкие парикмахерские» и круглосуточные магазины становятся не просто бизнесом, а частью новой криминальной инфраструктуры, распространяющейся даже в маленьких провинциальных городах.

Алексис Джей еще в 2014 году сообщала, что сотрудникам муниципалитетов рекомендовали не упоминать этническое происхождение преступников на тренингах. Страх обвинений в расизме оказался сильнее страха перед самим насилием.

И пока Британия не начнет рассматривать эти сети именно как организованную преступность — с методами торговли людьми, сексуального рабства и эксплуатации детей, — проблема будет только расти. А дети останутся беззащитными перед теми, кто научился превращать их в товар.