«Утопили как муху в варенье». Как Герберта Уэллса встречали в Петрограде 

Примерно с 1930-х годов все визиты иностранцев в СССР были поставлены под суровый контроль «Интуриста». Много позже, к горбачевской Перестройке, эта организация станет в каком-то смысле сакральным местом: тут и валюта, и собственно интуристы с фирменными шмотками. Легенд было много, но в первую очередь это привлекало тех, кто не стремился слишком рьяно чтить Уголовный кодекс — то есть фарцовщиков, валютчиков и проституток. А в основе своей «Интурист» был всего лишь турагенством, обладающим монополией на рынок целой страны, но ограниченным множеством различных инструкций и приказов, которые регламентировали жизнь персонала.

 О каком-либо заметном турпотоке можно говорить только с 50-х. Сталин умер, объявили оттепель, Никита Хрущев начал ездить по миру и представлять страну. В 1957-м в Москве прошел Всемирный фестиваль молодежи и студентов, а в 1959-м — выставка достижений американского образа жизни с пепси-колой и Ричардом Никсоном. В общем, народ Запада поехал в СССР. И оставил свои воспоминания об этом посещении.

«Левый» Маркес. 1950-е

Пожалуй, самое сильное влияние на тон этих воспоминаний оказали собственные политические взгляды интуриста. Габриэль Гарсиа Маркес, еще не автор «Ста лет одиночества», а малоизвестный 30-летний журналист, в 57-м приехал на фестиваль и написал потом эссе «СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы» — он очевидно относился к Советскому Союзу с симпатией, хотя и подмечал многое.

«Москва — самая большая деревня в мире — не соответствует привычным человеку пропорциям, — описывал Маркес. — Лишенная зелени, она изнуряет, подавляет. Московские здания — те же самые украинские домишки, увеличенные до титанических размеров. Будто кто-то отпустил каменщикам столько пространства, денег и времени, сколько им надо, чтобы воплотить обуревающий их пафос украшательства. В самом центре встречаются провинциальные дворики — здесь сохнет на проволоке белье, а женщины кормят грудью детей».

Маркеса поразила встреча в ночном городе с девушкой, которая несла целую охапку пластмассовых черепашек («в Москве, в два часа ночи!», восторженно отмечал он) — впрочем, это и сейчас, наверное, выглядело бы удивительно. Или общественные туалеты, на которые, пожалуй, обращали внимание все путешественники. А вывод из своего опыта писатель сделал не самый уважительный, хотя и отмечал, что «в Советском Союзе нет ни голодных, ни безработных».

«Советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. В тех случаях, когда мы оказывались втянутыми в гигантский механизм фестиваля, мы видели Советский Союз в его волнующей и колоссальной стихии. Но едва, подобно заблудшим овцам, попадали в круговорот чужой незнакомой жизни, обнаруживали страну, погрязшую в мелочном бюрократизме, растерянную, ошеломленную, с комплексом неполноценности перед Соединенными Штатами», — писал он.

«Правый» Хайнлайн. 1960-е

Писатель-фантаст Роберт Хайнлайн был в Москве в 1960-м и оставил очень саркастические записки об этом путешествии — настолько саркастические, что их цитируют каждый раз, когда хотят показать его «русофобию». Никаким русофобом, разумеется, Хайнлайн не был, а был очень дотошным исследователем. К тому времени он уже был состоявшимся обеспеченным литератором, его книги издавались огромными тиражами, а сам он уже считался одним из мэтров фантастики. Кроме того, у него были крайне правые и консервативные взгляды на жизнь и устройство общества.

Буквально накануне этой поездки он закончил программный роман «Звездный десант», который сейчас считают чуть ли не гимном фашизму. Но как раз в конце 50-х мировоззрение Хайнлайна менялось — в очередной раз; он завершил работу над книгой «Чужак в чужой стране» (предвосхитившей появление хиппи). И вот на этом сломе он и приехал в СССР.

Что именно заставило Хайнлайна отправиться в свой поход за три моря, неизвестно. Он ссылается на то, что его супруга потратила два года на изучение русского языка, и этот навык следовало как-то использовать. Но в целом писатель в основном жалуется. 

«Оказаться в Советском Союзе без предварительной психологической настройки примерно то же самое, что прыгать с парашютом, который во время прыжка не открывается. Чтобы правильно настроиться на пребывание в Советском Союзе, нужно уподобиться человеку, бьющему себя молотком по голове: представляете, какую он испытывает радость, прекратив это занятие?», — пишет он в эссе «Интурист» изнутри«.  

Хайнлайн жалуется на курс доллара («Вы покупаете в „Интуристе“ четыре рубля за доллар, а это означает, что вас обдирают, как липку»), на тотальный контроль «Интуриста», на плохие номера.

«Я никак не могу рекомендовать вам категорию „люкс“, потому что даже лучшее в России потрясающе скверно по нашим стандартам — ванные комнаты без ванны, даже целые гостиницы без ванн, отсутствие горячей воды, „эксцентричные“, если не хуже, туалеты, невкусная еда, грязная посуда, сводящие с ума ожидания», — пишет он. Впрочем, о туалетах мы уже читали у Маркеса.

Чтобы хоть немного скрасить пребывание в СССР, Хайнлайн рекомендует требовать (неважно, по-английски или как-то иначе) нужное у всех подряд и быть вежливым.

«Если не сработают ни вежливое упрямство, ни шумная грубость, прибегайте к прямым оскорблениям. Размахивая пальцем перед лицом самого старшего из присутствующих чиновников, симулируйте крайнюю степень ярости и вопите «Nyeh Kuhltoornee!» («Некультурные!»). Ударение нужно сделать на среднем слоге и выделить «р», — советует Хайнлайн.

Свои впечатления от СССР Хайнлайн сохранил до конца жизни, хотя и признавался в конце 70-х, что неплохо бы было съездить еще раз и посмотреть, что изменилось. Не съездил: по его мнению, одна поездка в СССР познавательна, вторая — уже мазохизм.

«Марсианин» Боуи. 1970-е

В апреле 1973 года британский музыкант Дэвид Боуи завершил суперуспешные гастроли в Японии, сослался на аэрофобию (и знак свыше) и отправился в Европу на поезде через огромную, холодную и заснеженную Россию. Снег, правда, путешественник видел только однажды, а вся поездка заняла чуть меньше десяти дней. Из Иокогамы в Находку Боуи и его сопровождающие добрались на теплоходе «Феликс Дзержинский», пересели на «старый французский поезд начала века» и добрались до Хабаровска, ну а потом началось его путешествие через всю страну. В чуть менее антикварном, но вполне приличном (и чистом, как писал музыкант) поезде. Удивительно, но о той поездке сохранилось не слишком много свидетельств. Десятка два фотографий, воспоминания журналиста агентства UPI Роберта Мусела и несколько коротких писем, написанных самим Боуи.

«Сибирь была невероятно внушительна. Целыми днями мы ехали вдоль величественных лесов, рек и широких равнин. Я и подумать не мог, что в мире еще остались такие пространства нетронутой дикой природы», — писал он о Дальнем Востоке.

Скорее всего, про аэрофобию Боуи все же лукавил. После изматывающего японского турне ему требовалась передышка, а новые впечатления и смена обстановки позволили сочинить несколько новых песен. «В поезде мне отлично работается. Я придерживаюсь своего распорядка: рано встаю, хорошо завтракаю, затем читаю или пишу весь день музыку», — писал он. 

Боуи охотно общался с попутчиками и пел для проводниц (один из его сопровождающих считал, что это девушки из КГБ), которые покупали для него домашнюю еду на остановках. Песни они слушали, по словам музыканта, с удовольствием, хотя текстов, наверное, не понимали. Личности одних из первых фанаток Боуи в СССР — их звали Таня и Надя — остались неизвестны общественности.

«Сон в поезде — это единственный реальный отдых, который выпадает на мою долю», — жаловался музыкант.

Незадолго до этой поездки в западных чартах выстрелила его песня «Life on Mars», но для Советского Союза самым настоящим инопланетянином был тогдашний Боуи. Он находился под влиянием японской культуры, проникся эстетикой театра Кабуки, в вагоне ходил в кимоно, а перед посадкой в поезд произвел неизгладимое впечатление на всех, кто его видел.

«Он был высок, строен, молод и хищно красив. Его волосы были выкрашены в красный цвет, а лицо — мертвенно бледно. Он носил ботинки на платформе и был одет в яркую рубашку с металлической нитью, поблескивающей из-под синего плаща. В его руке была гитара», — описал его появление на вокзале в Хабаровске Мусел.

В Москве Дэвид Боуи попал на первомайский парад («самый крупный русский праздник, который проводится в честь основания Коммунистической партии Советского Союза», написал он), сходил в ГУМ, побывал на Красной площади и уехал дальше, в Европу. СССР ему понравился — не до конца, но все же. Кроме того, он постоянно боялся агентов КГБ.

«Конечно, я имел некоторое представление о России из того, что читал, слышал и видел в фильмах, но приключение, которое я пережил, люди, которых я встретил, — все это сложилось в удивительный опыт, который я никогда не забуду», — писал Боуи.

Через три года он вернулся в Москву в компании с дедушкой панк-рока и своим приятелем Игги Попом, которому Боуи тогда помогал справиться с наркозависимостью. К сожалению, в СССР они тогда приехали лишь как туристы, а не в рамках совместного тура «Isolar — 1976 Tour». Но написанные в поезде песни вошли в альбом «Station To Station», а в 1996-м музыкант приехал — уже в Россию — в третий раз. И, наконец, спел не только для проводниц.

"Аргументы и факты".