И все же старания Лескова не пропали даром. В 1873 году в Риге была открыта первая школа для старообрядцев. Староверы не возражали, чтобы в ней преподавали и "люди просвященные, пусть и православные".

С конфиденциальными поручениями Лесков приезжал в Ригу и в 1870–е годы. В один из приездов он так был взбешен пренебрежительным отношением немцев в Латвии к русской культуре, что устроил крупный скандал, и все кончилось чуть ли не дуэлью. Впрочем, Лесков хорошо понимал, что дело не столько даже в хамском отношении немцев, сколько в заигрывании с ними российского правительства и в "германофильской политике" генерал–губернатора Александра Аркадьевича Суворова.

В 1879 году писатель приехал отдыхать на взморье. "На нашем морском берегу в настоящее время проживают редкие гости, — писал 24 июля "Рижский вестник". — Наш знаменитый писатель Иван Александрович Гончаров, творец "Обломова", "Обыкновенной истории", "Обрыва" и других хорошо знакомых публике произведений, и Николай Семенович Лесков–Стебницкий — писатель, также пользующийся большой известностью".

Лесков остановился в Карлсбаде (ныне Меллужи) в пансионате отставного прусского унтер–офицера Регезеля. О своей жизни здесь он писал в письме редактору журнала "Русский рабочий" Марии Пейкер:

"Я поселился согласно совету Эйхвальда на берегу моря в 1,5 верстах от Дуббельна, в местечке Карлсбад. Место тихое, обитаемое "литератами". Все дачи в сосновом лесу, грунт песчаный, море мелкое и мало соленое; живу в Анцен–Гаузе. Это длинный, как фабрика, дощатый сарай с окнами. Посередине идет коридор, и по обеим сторонам кельи, из которых из одной в другую все слышно, так что надо чихать и сморкаться с осторожностью, которой немецкие "литераты", к сожалению, напрасно не соблюдают. Живу я "на харчах у немца", и харчи эти очень плохи. Прислуга не говорит ни на каком человеческом языке… Скуки здесь вдоволь, а грубо циничного немецкого разврата еще более…"

Но Карлсбад привлекал Лескова как тихое уединенное место, где ему никто не мог помешать работать. То, что вокруг не говорили по–русски, его в какой–то мере устраивало: не приходилось отвлекаться. За месяц писателю удалось сделать достаточно много. Здесь были написаны рассказы "Однодум", "Шерамур", заново переделано "Честное слово", закончены "Архиерейские встречи".

"Работы у меня много, — сообщал Лесков в письме к Пейкер, — и не знаю, как ее переделать. Желаю все это кончить здесь до 20–25 июля…"

Карлсбад давал возможность писателю совмещать приятное с полезным. "Купанье в море мне всегда приносило пользу, да и работается в этих купальных городах прекрасно", — писал он.

Во второй раз Лесков приехал на здешние воды в 1885 году. Итогом поездки стал рассказ "Колыванский муж", в котором он повествует о местных иванах, не помнящих родства. Герой рассказа — славянофил — неожиданно женится на немке, онемечивается, дети получают немецкие имена и уже не говорят по–русски.

В рассказе — и словесный портрет великолепного доктора, который когда–то работал на Рижском взморье, — Вильгельма Нордштема:

"Чудесный старик–немец и терпеть не мог остзейских немцев, все ругал их по–русски "прохвостами". Больных заставлял ходить по берегу то босиком, то нагишом. В аптечное лечение не верил нисколько и над всеми докторами смеялся. Исключение делал только для одного московского Захарьина… Ходил часто без шапки, с толстой дубиной в руке, ел мало, вина не пил и не курил и был очень умен…"

Все написанное Лесковым об Остзейском крае позволило российскому читателю лучше узнать о здешних нравах и порядках. В конце концов, и власти предержащие приняли ряд законов, и уже в 1890–е годы русские жители, наконец, практически уравнялись в правах с балтийскими немцами…

Илья ДИМЕНШТЕЙН.