Можно сколько угодно заглядывать в справочники и устанавливать, сколько лет было актрисе, когда она сыграла Тосю Кислицыну в «Девчатах». Арифметика в данном случае бессильна. На экране появилась маленькая девчонка в огромной шапке, с круглыми щеками, отчаянной уверенностью в собственной правоте и совершенно детской способностью удивляться миру. И такой ее запомнила страна. Прошли десятилетия. Постарели зрители и партнеры Румянцевой. Постарело само советское кино, а потом исчезла и страна, которая его снимала. Но Тося почему-то стареть отказалась.
Возможно, именно поэтому Надежда Румянцева совершила поступок, на который способны очень немногие актеры: она вовремя ушла. Не со сцены — из собственного мифа.
Девчонка
Удивительно, насколько экранная судьба иногда совпадает с человеком. Румянцева выросла вовсе не в актерской семье. Отец был егерем, мать — домохозяйкой. Жили в подмосковных Жаворонках. Отец обладал тем простонародным чувством юмора, которое впоследствии словно передалось дочери: возвращаясь домой, он любил громогласно спрашивать жену-коммунистку: «Коммунисты, что есть пожрать?»
В фильме «Навстречу жизни» (1952)
В этой семье не было ни театральных династий, ни московских салонов, ни разговоров о высоком искусстве. А потом появилась актриса. Причем совершенно особенная. Красавиц в советском кино хватало: были женщины величественные, роковые, трагические. Румянцева принадлежала к другому типу. Она была своя. Ее хотелось не рассматривать из партера, а посадить за кухонный стол.
В «Неподдающихся», «Девчатах», «Королеве бензоколонки» она словно играла одну и ту же огромную роль — маленького человека, которому никто не объяснил, что он маленький. Тосю можно обмануть, над ней можно посмеяться, ее можно обидеть. Но заставить ее признать, что кто-то на свете выше ее просто потому, что красивее, сильнее или важнее, невозможно.
Именно поэтому она оказалась идеальной героиней начала шестидесятых. Страна тогда тоже хотела быть молодой. После сталинской тяжеловесности вдруг стало модно смеяться, спорить, ездить на стройки, влюбляться и верить, что впереди обязательно будет лучше. На экране появились люди без генеральских погон и профессорских кабинетов — монтажницы, поварихи, бензозаправщицы. Румянцева стала одним из лиц этой короткой эпохи.
К середине 1960-х ее популярность была такой, что появиться спокойно на улице она практически не могла. Муж вспоминал: в обычных ресторанах им не давали поесть — посетители подходили за автографами, произносили тосты, посылали к столику вино. Спастись можно было разве что в ресторане Дома кино, где кинозвезда была менее экзотическим явлением. И вот именно тогда, когда миллионы людей знали ее лицо, в жизни Румянцевой появился человек, которому советское кино было почти безразлично.
Вилли
Вилли Хштоян вообще пришел из другого мира. Экономист, востоковед, специалист по Ирану, человек заграничных командировок и внешней торговли. Они познакомились на дне рождения общего знакомого. Хштоян идти туда не хотел, был занят, устал, но все-таки пришел — и увидел маленькую женщину, которая громко смеялась и рассказывала анекдоты.
Уходили вместе. На дворе стоял декабрь. Румянцева спросила: «Вы, наверное, будете меня провожать?» Он предложил взять такси. Она отказалась. И они пошли пешком — от Марьиной Рощи до района метро «Аэропорт». Наверное, многие большие истории начинаются именно так — не под музыку, не крупным планом, а с двух людей, которые почему-то не хотят садиться в машину, потому что тогда слишком быстро придется расстаться.
Через несколько дней она позвонила сама и пригласила его встречать Новый год в Дом кино. Для Хштояна это был чужой мир: знаменитые актеры, режиссеры, красавица Нонна Мордюкова за соседним столом. А рядом сидела одна из самых популярных актрис страны. Но роман развивался удивительно неторопливо.
Они встречались около трех лет. Оба много ездили: он — в зарубежные командировки, она — на съемки и выступления. Румянцева не требовала свадьбы, не ставила условий, не пыталась привязать мужчину к себе. В конце концов вмешалось советское государство. Хштояна собирались отправлять за границу, а посылать холостого человека, про роман которого «вся Москва шепчется», начальству показалось неудобным. Так бюрократия сделала то, на что сама Румянцева не решалась: отправила влюбленных в загс. Большой свадьбы не было. И это тоже очень похоже на нее.
После славы
Самое интересное в судьбе Румянцевой начинается там, где обычная биография кинозвезды должна была бы закончиться трагедией. Она стала исчезать с экрана. Для актера это страшная вещь. Пока тебя снимают, кажется, что так будет всегда: утром звонит ассистент режиссера, машина везет на студию, гример поправляет волосы, осветители устанавливают приборы, кто-то кричит: «Мотор!» А потом телефон звонит реже. Появляются новые лица. Еще вчера девочки просили у тебя автограф, а сегодня эти девочки сами приводят в кино своих детей.
Многие актеры переживают это мучительно. Начинается вечная война со временем: еще одна роль, еще один выход, еще одно интервью — только бы доказать, что ты по-прежнему нужен. Румянцева выбрала другое. Она уехала вместе с мужем за границу — сначала в Египет, потом в Малайзию. И произошло почти невероятное: женщина, которую знала огромная страна, согласилась стать просто женой Вилли Хштояна. Не «народной любимицей», не звездой, не Тосей. Надей.
Она осваивала армянскую кухню, переписывала у свекрови семейные рецепты, научилась готовить хаш. Могла среди съемочного дня сорваться с «Мосфильма», приехать домой, приготовить мужу обед — и снова уехать на площадку. Купила без него дачу, засадила участок цветами и постепенно заставила мужа, первоначально не желавшего туда ездить, полюбить этот дом.
В этом легко увидеть старомодную картинку: знаменитая актриса пожертвовала карьерой ради мужчины. Но, пожалуй, все было сложнее. Она ничего не приносила в жертву. Она просто однажды поняла, что жизнь больше кино.
Каир
О характере Румянцевой лучше всего рассказывает один эпизод. Когда на Ближнем Востоке начались военные действия, советским специалистам приказали эвакуировать жен и детей из Египта. Румянцева вместе с дочерью мужа Кариной вернулась в Москву. Казалось бы — сиди и жди. Но сидеть и ждать Тося Кислицына никогда не умела.
Румянцева стала добиваться разрешения вернуться к мужу. Ходила по инстанциям, добралась до заместителя министра, звонила в ЦК. В конце концов чиновники капитулировали. Ее отправили в Египет первым подходящим судном. Это оказался маленький сухогруз.
В Каир пришла телеграмма: «Надя плывет». Хштоян сначала даже не понял, что происходит. А Надя действительно плыла — через море, на сухогрузе, к мужу. И, пожалуй, в этой сцене Румянцевой больше, чем во всех торжественных юбилейных статьях. Она всю жизнь была маленькой женщиной, которую окружающие постоянно недооценивали, а потом обнаруживали, что остановить ее невозможно.
Не догонять молодость
Когда супруги окончательно вернулись в Москву, Румянцевой было уже далеко за пятьдесят. Можно было начинать возвращение: напоминать режиссерам о себе, просить роли, играть матерей своих прежних героинь, появляться на экране ради самого появления. Но она посмотрела на ситуацию без обычного актерского самообмана. Ее время прошло. В кино уже пришли другие женщины, другие лица, другая эпоха.
И Румянцева не стала с ними соревноваться. В этом была какая-то редкая гордость. Наверное, она понимала то, чего не понимают многие знаменитости: зрительская любовь устроена жестоко. Иногда лучше оставить человеку воспоминание о себе, чем десятилетиями объяснять ему, что ты все еще тот самый.
Она осталась Тосей — маленькой, смешной, с огромной ложкой и совершенно фантастической верой в то, что картошка бывает жареная, вареная, пюре, картошка фри, картофель пай — и вообще из нее можно приготовить множество блюд. Экран остановил время. А настоящая Надежда Румянцева спокойно пошла дальше.
Дом
Наверное, поэтому поздние годы ее жизни не похожи на трагедию забытой актрисы. У нее был муж, семья, дача, которую она когда-то купила без разрешения Вилли, цветы, собаки. Были гастроли, озвучивание, редкие появления в кино. Была Карина — дочь Хштояна от первого брака, с которой Румянцева сумела подружиться еще тогда, когда девочка была совсем маленькой.
Только одного не было — собственных детей. И об этом супруги позднее жалели. Хштоян признавался, что отчасти винил себя: у него уже была дочь, и когда-то ему хотелось, чтобы внимание семьи доставалось прежде всего ей. А потом выяснилось, что некоторые решения невозможно бесконечно откладывать. Это, пожалуй, единственная по-настоящему горькая нота их долгого брака. Потому что жизнь вообще удивительно щедра, пока человек не начинает подсчитывать, что именно она ему недодала.
В старости Румянцева тяжело заболела. История болезни была почти нелепой в своей бытовой случайности. Активная собака несколько раз дергала ее за поводок так сильно, что актриса падала и ударялась головой. Сначала она даже не рассказала об этом мужу. Потом появились головные боли. Обследования поначалу не показали беды, а позднее выяснилось, что драгоценное время было потеряно.
Она лечилась и держалась. Даже оказавшись в больнице, не хотела лежать одна и просила поселить ее в общей палате — ей нужны были люди. Это тоже очень по-румянцевски. Человек, всю жизнь собиравший вокруг себя людей, не хотел оставаться один даже перед последней дверью.
Потом началось воспаление легких. Из больницы она уже не вернулась. А Вилли Хштоян остался в том самом загородном доме, который они когда-то строили вместе. Он рассказывал, что продолжает мысленно разговаривать с женой, советоваться с ней.
В этом нет ничего мистического. Просто после очень долгой совместной жизни другой человек постепенно поселяется внутри тебя. Ты заранее знаешь, что он ответил бы, как усмехнулся бы, из-за чего рассердился, какое слово употребил. Человека уже нет, а разговор продолжается.
Девчата уходят
Есть старые фильмы, которые невозможно смотреть объективно. Мы видим не только то, что снято на пленке. Мы видим собственное прошлое: комнату, где когда-то стоял телевизор, родителей, которые были молодыми, бабушку, которая еще была жива, снег за окном, новогодний стол, голоса людей, которых давно нет. Поэтому старое кино с годами становится не искусством, а разновидностью памяти.
«Девчата» именно такое кино. Там всегда зима. Всегда молодая Надежда Румянцева. Всегда Тося впервые входит в общежитие. Всегда можно поссориться с Ильей, потом помириться. Всегда впереди весна.
Мы знаем то, чего не знает она. Что пройдет немного времени — и оттепель закончится. Что страна, в которой живут эти девчата, однажды исчезнет. Что актеры состарятся. Что Николая Рыбникова не станет. Что не станет Надежды Румянцевой. Что исчезнут те леспромхозы, клубы, общежития, столовые и весь тот странный мир, где люди могли всерьез спорить о том, сколько блюд можно приготовить из картошки.
Но пленка ничего этого не знает. Она вообще не знает смерти. Каждый раз, когда включают фильм, дверь снова открывается. На пороге стоит маленькая девчонка: шапка съехала набок, чемодан в руке, впереди у нее целая жизнь.
И самое удивительное заключается в том, что сама Надежда Румянцева, кажется, оказалась мудрее собственного кино. Она поняла простую вещь: нельзя всю жизнь оставаться Тосей Кислицыной. Поэтому, когда пришло время, она спокойно сошла с экрана. Не стала догонять уходящую молодость, не стала требовать у зрителей продолжения любви. Она выбрала мужа, дом, цветы, собак, поездки, обеды, друзей — обычную человеческую жизнь, которую кинозвезды порой замечают слишком поздно.
Наверное, именно поэтому сегодня кажется, что Румянцева никуда и не уходила. Просто где-то закончился фильм, погас экран, зрители поднялись со своих мест и разошлись по домам. А маленькая женщина в смешной шапке осталась там, в снегу начала шестидесятых — навсегда молодая, навсегда смешная, навсегда живая.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.