Старая Рига, которой больше нет: дождь, базарная толчея и запах горячего чая. Репортаж 1925 года

В ноябре 1925 года корреспондент русской газеты И. Зарубин отправился на рынок, чтобы заглянуть, так сказать, в самое чрево латвийской столицы. И обнаружил там целую человеческую комедию, для которой не требовались ни театральные декорации, ни профессиональные актёры.

Чрево Риги (Наш базар)

Толчея. Суматоха… Двинский рынок полон народу. Только что привезли первые ёлки.

— Уже?

— Да, да, на Рождество. Теперь холодно, как-нибудь достоят…

Смеются.

— Эх, бабушка, чай замёрзла? Чаёк горячий есть… — владелец ларька настежь распахивает узкие двери.

Портовая публика валом валит в тёплое помещение, нагретое докрасна раскалённой чугунной печкой. А на улице холодно. Моросит какая-то мелкая туманная мгла. Мокрый снег собран в кучи.

Около самого входа на рынок, среди кустов астр, георгин и гортензий сидит русская торговка «предметами первой необходимости».

— Лимончиков, апельсинчиков, корешков хреновых не угодно ли?

Публика останавливается, смеётся и для того, чтобы не обидеть бабу, покупает хреновые корешки.

— На кой чёрт они мне сдались?

— Это кого?

— Корешки-то?

— А-а… К свинине варёной хороши они…

Тусклый тип тихо подходит к торговке. Вынимает из-за пазухи детские сапожки.

— Мать, дёшево продам. Твоей дочери как раз впору…

— Отойди, охальник, чай, краденые?

В минуту сокращается без остатка и исчезает злополучный продавец. И тишина… О сапожках забыли… Жирная стремижка упала с лотка. Вылезла в узкий проход приземистая владелица и весь его заняла своим «объёмом».

— Ахти, нечисть какая! Уж как я её берегла. Самая крупная — и вдруг…

Тьфу… К лавке с венками подходит засаленный рабочий.

— Веночек бы мне. Бабка на прошлой неделе померла, уж нужно, так сказать, для души…

— Выбирай любой, дорогой…

— Чаво тут дорогой? Мне бы попроще да подешевле…

Соседи улыбаются:

— Мол, понял.

В мясном ряду кровожадный тип с лицом древнего пророка ищет сердце.

— А вы что думаете? Не рыпайтесь, мы его по-нашему сварим, поджарим с лучком — великолепно. Ну, так с меня сколько?

За углом завывает машина точильщика. Вертится, крутится каменное колесо, и летят искры на выщербленные камни мостовой.

— Четвертак за ножик, кому угодно?

Подходит к точильщику самый настоящий «Жанно фон Дюнкант», вытаскивает из-за пазухи узкий и длинный ножик.

— Поточи…

— Для щекотания? — услужливо улыбается точильщик.

Снова однообразно вертится и монотонно скрипит каменное колесо… За дряхлый забор спешит баба с корзинкой яблок. Оглядывается. В нише лавчонки, пригорюнившись, стоит сборщик податей. 

— Эй, послушай, ты не того, не того, не улепётывай!

Баба дала ходу. Крупными шагами за ней гонится сборщик с сумкой через плечо. Схватил за руку, потащил обратно, на рынок. Два часа. Разбредается в разные концы города публика, пустеют ларьки. Трудовой тяжёлый базарный день кончился. Звенят в необъятных карманах торговок латовые монеты.

А дождь всё идёт; монотонно падают с крыш и разбиваются о мостовую мутные, грязные капли…