Его спасли от отравления, чтобы расстрелять: как Франция казнила собственного премьер-министра

Утром 15 октября 1945 года французские власти столкнулись с неожиданной проблемой: человека, которого они собирались расстрелять, пришлось сначала спасать от смерти. Пьер Лаваль, приговорённый к высшей мере наказания за государственную измену, принял цианистый калий. Он хотел умереть самостоятельно, как древнеримский сенатор, не дожидаясь пдосланных императором убийц — в данном случае расстрельной команды. Однако яд подействовал не так, как предполагалось. Начались мучительные судороги, и тюремные врачи принялись возвращать осуждённого к жизни.

Ситуация была почти гротескной: французская республика прилагала все усилия, чтобы спасти своего бывшего премьер-министра исключительно ради возможности через несколько часов его казнить. Но именно таким, полным противоречий, оказался весь процесс над Пьером Лавалем.

Человек, который хотел договориться с Гитлером

В довоенной Франции Лаваль считался одним из самых ловких политиков Третьей республики. Выходец из небогатой семьи, сын провинциального трактирщика, он начинал как социалист, защищал в судах рабочих и анархистов, избирался депутатом, а затем сделался министром и дважды возглавлял правительство. В 1931 году американский журнал Time даже назвал его человеком года.

В его политической биографии имелась деталь, особенно примечательная для будущего главы коллаборационистского правительства: в мае 1935 года Лаваль приезжал в Москву и заключил договор о взаимной помощи с Советским Союзом. Он встречался со Сталиным, который произвёл на него сильное впечатление. В 1945 году, уже сидя в тюрьме Френ, Лаваль хранил подаренную Сталиным меховую шубу. В этой шубе, висевшей на крючке сырой камеры, заключалась своеобразная ирония его политической судьбы.

После разгрома Франции в 1940 году Лаваль стал одним из архитекторов режима Виши. Он искренне полагал, что Германия выиграла войну и Франции необходимо как можно скорее занять выгодное место в новом европейском порядке. Когда в апреле 1942 года немцы добились его возвращения к власти, он уже не скрывал своих убеждений.

Лаваль (слева) и Карл Оберг (начальник немецкой полиции и СС во Франции) в Париже. Фото Википедия: CC BY-SA 3.0 de

22 июня 1942 года Лаваль публично заявил, что желает победы Германии, поскольку иначе Европой завладеет большевизм. Для французского политика, руководившего страной, находившейся под немецкой оккупацией, это было признание совершенно недвусмысленное.

Но дело не ограничивалось словами. При Лавале французская администрация участвовала в депортации евреев, отправке рабочих на принудительный труд в Германию и преследовании участников Сопротивления. Именно эти решения, а не только его политические декларации, впоследствии легли тяжёлым грузом на обвиняемого.

Когда летом 1944 года союзники освобождали Францию, немцы вывезли правительство Виши в Зигмаринген. Оттуда Лаваль перебрался в Испанию, надеясь найти убежище, но испанские власти не пожелали оставлять у себя столь неудобного гостя. В конце концов его передали французским властям.

Подсудимый, уверенный в своём оправдании

Историк Фред Купферман в книге «Процесс Виши» подробно описывает последние недели Лаваля. Поразительно, но бывший глава правительства до самого конца не понимал, насколько безнадёжно его положение.

22 августа 1945 года адвокаты впервые посетили его в тюрьме Френ. Лаваль устроился в камере по-хозяйски. На полке стояла плитка, на которой он сам готовил еду, на столе лежали аккуратно разложенные документы, а на крючке висела та самая сталинская шуба. Обстановка была убогой — решётка, глазок, сырость, открытое отхожее ведро, — но хозяин камеры держался так, словно находился во временной политической отставке.

Он рассчитывал на большой процесс, во время которого объяснит французам свою политику. Лаваль намеревался доказать, что сотрудничал с немцами исключительно ради спасения Франции от ещё худших бедствий. Более того, он всерьёз допускал, что после оправдания сможет вернуться в политику.

Его защитниками стали Альфред Но, Жак Барадюк и Альбер Жаффе. Но оказался бывшим участником Сопротивления, что само по себе придавало защите особый вес. Однако адвокаты довольно быстро обнаружили, что управлять своим клиентом практически невозможно.

Лаваль привык выступать, спорить, очаровывать собеседников и побеждать в парламентских дебатах. Он относился к предстоящему процессу как к последней большой политической речи, которая должна была изменить мнение страны. Адвокаты же понимали: Франция осенью 1945 года совсем не похожа на парламент Третьей республики.

И главное — времени для защиты почти не оставалось.

Суд, который торопился

На 21 октября 1945 года во Франции были назначены парламентские выборы. Власти не желали, чтобы дело Лаваля превратилось в центральную тему предвыборной кампании. Поэтому процесс решили закончить как можно скорее.

Купферман приводит замечательную подробность. Следователь Бетейль уехал в отпуск, прихватив ключ от сейфа, в котором хранились материалы дела. Защитники не могли ознакомиться с частью документов. Предполагавшиеся первоначально двадцать пять допросов были сокращены, а подготовка процесса фактически превратилась в гонку со временем.

3 октября обнаружилась ещё одна странность. Для формирования состава суда явилось слишком мало присяжных. Вместо нормальной процедуры отбора пришлось ограничиться теми, кто пришёл: шестнадцатью парламентариями и шестнадцатью участниками Сопротивления. Адвокаты фактически лишились возможности отводить нежелательных присяжных.

5 октября Лаваль предстал перед Высокой палатой правосудия. Председательствовал Пьер Монжибо, обвинение представлял генеральный прокурор Андре Морне. Многие присяжные прекрасно знали подсудимого ещё по довоенному парламенту, причём знали отнюдь не с лучшей стороны. С первых минут заседание стало напоминать скандальную парламентскую дискуссию. Лаваль пытался объяснять свои решения, но его перебивали, оскорбляли, осыпали обвинениями. Некоторые присяжные вступали с ним в перепалки. Председатель суда не сумел восстановить порядок.

Журналистка Мадлен Жакоб, не испытывавшая никаких симпатий к Лавалю, с возмущением писала, что судьи и присяжные сумели превратить обвиняемого в кажущуюся жертву правосудия. Вместо того чтобы судить бывшего главу правительства, они словно пытались свергнуть его в очередной раз. 

Положение было тем более нелепым, что обвинению не требовалось прибегать к подобным методам. Существовали документы о сотрудничестве с Германией, о депортациях и репрессиях. Можно было спокойно разобрать действия Лаваля, заслушать свидетелей и вынести обоснованный приговор. Но суд предпочёл политическую страсть юридической процедуре.

Адвокаты протестовали против происходящего. Сам Лаваль, привыкший считать себя превосходным полемистом, сначала отвечал на нападки, но затем отказался участвовать в разбирательстве. На третьем заседании его удалили из зала. Возникло совершенно невероятное зрелище: процесс Лаваля продолжался без Лаваля. Кресло подсудимого пустовало, защитники отсутствовали, свидетели обвинения выступали перед судом, который фактически перестал выслушивать противоположную сторону.

Примечательно, что происходящее осудили газеты самых разных политических направлений — от коммунистической L’Humanité до консервативной Le Figaro. Никто не собирался оправдывать коллаборационизм, но многие понимали, что такая процедура наносит удар по самому авторитету французского правосудия.

9 октября Высокая палата приговорила Лаваля к смертной казни.

Последняя попытка

Осуждённый продолжал писать письма и протестовать против приговора. Он обращался к политикам, которых некогда знал лично, в том числе к бывшим премьерам Леону Блюму и Полю Рейно. Но надежды на помилование не оставалось.

Накануне казни Лаваль составил прощальное заявление, в котором объявил, что не признаёт приговор и намерен умереть от яда, подобно римлянам. Откуда у него оказался цианистый калий, так и осталось загадкой. Утром 15 октября Лаваль проглотил яд. Однако из-за неудачного приёма отравы смерть не наступила. После многочисленных промываний желудка его удалось привести в сознание.

Генералу де Голлю доложили о случившемся. Тот распорядился, чтобы командир расстрельной команды исполнил свой долг.  Лаваль был чрезвычайно слаб. Он с трудом передвигался, его мучила рвота. Тем не менее он настоял на том, чтобы идти к месту казни самостоятельно. Перед выходом надел белый галстук и трёхцветный шарф.

В тюремном дворе его ожидала расстрельная команда. 

Так 15 октября 1945 года закончилась жизнь человека, который когда-то возглавлял французское правительство, заключал договоры со Сталиным, договаривался с Муссолини и рассчитывал найти общий язык с Гитлером.

В историческом смысле приговор Лавалю был закономерен. Его политика сотрудничества с нацистской Германией имела вполне реальные и трагические последствия для сотен тысяч людей. Но сам процесс стал одним из наиболее неприятных эпизодов послевоенного французского правосудия.

В этом и заключается парадокс дела Лаваля. Французское государство имело все основания привлечь его к ответственности и располагало достаточно серьёзными доказательствами. Однако стремление поскорее покончить с ненавистным политиком оказалось сильнее желания провести безупречный судебный процесс.

В результате человек, который при жизни не заслужил особого сочувствия, в последние дни сумел вызвать его даже у своих противников. И это, пожалуй, было последней политической победой Пьера Лаваля — человека, который проиграл всё остальное.

В качестве эпитафии приведу слова ле Голля: «Он решил, что можно извлечь выгоду и из самого страшного, пойти даже на порабощение страны, на сговор с захватчиками, козырнуть ужасающими репрессиями. Во имя проведения своей политики он пожертвовал честью страны, независимостью государства, национальной гордостью. И вдруг всё это возродилось и стало во весь голос заявлять о себе по мере того, как слабел враг.

Лаваль сделал свою ставку. И проиграл. У него достало мужества признать, что он несёт ответственность за случившееся. В своём правительстве, применяя для поддержания того, что невозможно было поддержать, всю присущую ему хитрость и всё упрямство, он, конечно, пытался служить своей стране. Не будем лишать его этого!»

Ксаверий БЕЛЫЙ.