Еще ребенком она перенесла полиомиелит, от которого детям в те времена не делали прививок даже в привилегированных и образованных слоях общества (отец Фриды, выходец из Германии Гильермо Кало, был фотографом). Болезнь оказалась к девочке относительно милосердна: она не умерла и даже могла обходиться без костылей, но хромала, а одна нога Фриды осталась на всю жизнь тоньше другой.

Характер будущей художницы был настолько сильным, что она и не подумала стесняться своего «уродства» — она активно занималась спортом, даже боксировала, что в те времена считалось далеко не женским делом, и, не обращая внимания на веяния моды, носила всю жизнь скрывавшие ноги длинные платья и юбки с кружевными оборками. Эти вызывающе яркие, как у мексиканских крестьянок, наряды стали частью ее стиля.

Она подчеркивала яркие особенности своей внешности: от матери, Матильды Кальдерон, Кало унаследовала индейскую кровь и не пыталась этого скрывать. В 1920-е годы женщины выщипывали брови, а Фрида не желала прореживать свои — черные, широкие, сросшиеся у переносицы. Напротив, став старше, она их даже подводила специальным карандашом. Кало организовала неформальный студенческий кружок, общалась с мужчинами-однокурсниками.

В Препаратории она познакомилась с художником-монументалистом Диего Риверой, одним из самых ярких представителей мексиканской богемы. Он работал в помещениях школы над масштабной росписью «Созидание». Ривера был старше студентки-медички на двадцать с лишним лет, но ни ее, ни его это не смущало.

Рисуй, чтобы жить

Однако провидение, судя по всему, решило, что проблем в жизни юной Фриды недостаточно. Осенью 1925 года восемнадцатилетняя Кало попала в тяжелую аварию: она ехала в автобусе, который столкнулся с трамваем, и девушку буквально «перемололо»: множественные травмы таза, позвоночника, ключицы, ребер, вывих плеча и тяжелые травмы правой ноги, а также проникающие ранения брюшной полости и матки. Фрида год провела в постели, лишилась возможности иметь детей и всю жизнь после аварии нуждалась в медицинской помощи, время от времени переживая новые и новые хирургические операции. 

Но и это не сломило «железную» девушку. Она не впала в прострацию и не собиралась отказываться от того, что теперь называется «активной жизненной позицией». То ли потому, что медицина в такой ситуации перестала ее увлекать, то ли из-за увлечения Диего Риверой, она предпочла коротать наполненное неприятными процедурами и болью время за живописью. И, поскольку у нее не было других моделей, она постоянно рисовала себя. Отец закрепил над ее кроватью зеркало и приспособил специальный небольшой мольберт, на котором дочь могла писать лежа. «Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому, что я для себя — та тема, которую я знаю лучше всего», — говорила Кало позднее.

Фрида не пыталась приукрашивать печальную действительность: на ее картинах, написанных сразу после трагедии и затем в течение жизни, она изображена изуродованной, в корсетах, с ранами и травмами, кровавыми слезами и распоротой утробой. Но в одном художница никогда себе не отказывала. Она всегда с удовольствием, даже с упоением выписывала на картинах в мельчайших подробностях свои наряды: вышитые блузы и накидки, мантильи и кружевные оборки юбок, цветочные венки, которыми она любила украшать свои великолепные, черные, как вороново крыло, «индейские» волосы. Прически Фриды с прямым пробором или косой, уложенной вокруг головы, стали такой же ее отличительной и узнаваемой чертой, как сросшаяся у переносицы «монобровь», длинные юбки и крупные коралловые бусы.

Коммунизм и самовыражение

И Кало, и Диего Ривера, за которого она вышла замуж через четыре года после аварии, когда несколько оправилась от травм и операций, были членами коммунистической партии. Но это нисколько не помешало им уехать на несколько лет в США, где у Риверы, модного монументалиста, четко уловившего дух времени, появились крупные заказы. Мексиканцы в Америке, даже представители творческой богемы, зачастую воспринимались так называемыми WASP (белыми, англо-саксами, протестантами) как люди второго сорта. Особенно если это были мексиканцы с совершенно четко выраженными индейскими чертами.

Многих соотечественников Фриды это отношение заставляло тушеваться, маскироваться под местных. Многих — но не ее. Она словно специально старалась эпатировать консервативную американскую буржуазию. Носила свои длинные юбки, которые шила из вызывающе ярких тканей — красных, желтых, лиловых, розовых, накидывала на плечи расшитые цветами накидки. В тридцать лет Фриду пригласили позировать для большой фотосессии и репортажа об известных мексиканских женщинах в самом, пожалуй, на тот момент популярном женском модном журнале Vogue.

Снимки черно-белые, они, в отличие от полотен Фриды, не передают ни яркости ее костюмов, которые она придумывала сама, ни потрясающей энергетики ее личности. Но сам факт, что художницу отметил Vogue, говорит о ее признании не только как деятельницы искусства (а о ней в этом качестве говорили и писали многие — так, Андре Бретон, основоположник сюрреализма, считал ее «своей» наряду, скажем, с Сальвадором Дали, находя, что Фрида выходит далеко за рамки «наивизма»), но и богемной звезды. Таких, как она, сейчас назвали бы «инфлюэнсерами»: Кало приковывала к себе внимание не только тем, что делала, но и тем, как выглядела и держала себя на публике.

А держала она себя смело и даже эпатажно. Ривера не был ей верен, но душевные раны, наносимые мужем, она сносила с такой же стойкостью, как и физические. Не пряталась, не уходила в свою «раковину», а, напротив, предпринимала ответные атаки. Так, многие мемуаристы и исследователи жизни Троцкого утверждают, что у него был роман с яркой мексиканкой, развивавшийся в то сравнительно недолгое время, когда Лев Давидович пользовался гостеприимством Риверы в «Голубом доме» (так называется дом семьи Фриды в Койоакане, где она родилась, жила с Риверой и умерла; сейчас там открыт ее музей).

С возрастом здоровье художницы ухудшалось: стальной характер не заменяет железного здоровья, а постоянные страдания, моральные и физические, пожирают душевные силы. Чтобы переносить боль от постоянных операций, она принимала обезболивающие наркосодержащие препараты, что сказывалось на ее психике наряду с тяжелыми депрессиями. Но и это состояние не мешало стареющей художнице уделять внимание своему внешнему виду и скрупулезно зарисовывать наряды на автопортретах: так, в середине 1940-х годов она написала один из самых известных своих автопортретов в кружевной мантилье женщин из Тихуаны, с портретом мужа на лбу.

Фрида разрисовывала даже гипсовый корсет, который ей пришлось носить после очередной операции на позвоночнике. Этот корсет с нарисованными на нем красным серпом и молотом и плодом в матке — один из самых необычных предметов в ее музее, как и протез, который она заказала в самом конце жизни, после ампутации многократно оперированной ноги в результате гангрены. На протез надет кокетливый красный башмачок с высокой шнуровкой. Художница всю жизнь любила красную обувь и даже на пороге смерти, уже калекой, не собиралась от нее отказываться.

О Фриде снимали фильмы — один из самых известных спродюсировала Сальма Хайек, она же сыграла в нем главную роль. Платья, заказанные Кало в последние годы жизни, экспонируются на выставке в лондонском музее Виктории и Альберта вместе с расшитыми блузами и венками, которые она носила в молодости. Эта преемственность показывает цельность ее характера и непреклонность, которые помогли ей и жить, и умереть с достоинством.