«Купаюсь уже десятый раз в море, чувствую свежесть»: Гончаров в Дуббельне

Есть писатели движения и писатели покоя. Первые меняют города, страны и эпохи, вторые всю жизнь ищут то единственное место, где можно наконец остаться наедине с собой. Гончаров, автор самого знаменитого русского романа о неподвижности, к старости оказался человеком мучительного внутреннего беспокойства. Болезни, мнительность, усталость от литературных споров и собственной славы гнали его прочь из столичного шума к морскому берегу. Так в его жизни возник Дуббельн — нынешние Дубулты, тихий уголок Рижского взморья, где создатель Обломова искал не вдохновения, а, пожалуй, того, что труднее вдохновения: душевного равновесия.

История последних приездов Гончарова на Балтику  была рассказана Львом Вайсенбергом в мае 1946 года на страницах газеты "Советская молодёжь".

"На склоне жизни, в тисках усиливавшейся душевной депрессии и болезненной мнительности, желая, как он выражался, «отдохнуть от зимнего безделья», Гончаров неоднократно поселялся на лето в Дуббельне (ныне Дубулты) и в других дачных местах Рижского взморья.

Творец «Обломова» и «Обрыва» жил здесь почти каждое лето, начиная с 1880 по 1888 годы.

В 1880 году он, по воспоминаниям писателя Боборыкина, «проводил лето на маленькой дачке около самого кургауза. Это был, кажется, не первый его приезд на Балтийское прибрежье, которое он очень полюбил, и с тех пор часто ездил настолько часто, что теперь улица, ведущая от Акционерного дома по направлению к следующему местечку Мариенгоф, названа Гончаровской».

Человеку, приезжающему ныне по железной дороге в Дубулты, едва он сходит с вокзала, бросается в глаза большое двухэтажное здание школы. Это и есть, перестроенное, правда, здание бывшего курзала, о котором упоминает Боборыкин. Местечко Мариенгоф (очевидно, Майоренгоф) — часть теперешнего Рижского взморья, именуемая Майори.

«Тогда Гончарову было уже 68 лет, — рассказывает Боборыкин, — но он совсем не смотрел дряхлым старцем; волосы далеко еще не поседели, хотя лоб и обнажился, в лице сохранялась еще некоторая свежесть, в фигуре не было еще старческой полноты; ходил он очень бойко, все тем же крупным энергичным шагом, держался прямо... Тогда он был еще довольно смелым купальщиком, и беседа его отличалась живостью и разнообразием.

Большой возраст сказывался иногда во внезапных вспышках раздражения, хотя каждый из его собеседников старался о том, чтобы не произносить при нем некоторых имен и не заводить речи на известные темы, которые могли сделаться щекотливыми».

Пребывание в Дуббельне в том году оказалось для Гончарова весьма благотворным. Благотворное влияние Дуббельна продолжалось и тогда, когда Гончаров покинул его.

В следующем году Гончаров, снова поселившись на лето в Дуббельне, по воспоминаниям В. Спасской, «сторонился общества и искал уединения, так что по большей части мы встречали его одного».

Он жил на отдельной даче с тремя детьми умершего слуги-друга (к слову сказать, уроженца Прибалтики), которых всюду возил с собой, трогательно о них заботясь.

«Возможность дать им средства, чтобы подышать свежим воздухом и укрепить свои силы где-нибудь на даче или на берегу моря, сердечно радовала старика. И в этой вполне бескорыстной привязанности Гончаров дошел до крайних пределов. Заботы о детях, их мысли, чувства, складывавшиеся особенности характера, шутливые и нежные прозвища, им даваемые, наполняли его жизнь, вплетались в его беседу». (Кони, «На жизненном пути»).

Сам Гончаров спустя два года пишет из Дуббельна Кони: «Я все еще люблю этих ребят, особенно Саню, а всякая любовь, даже к чужому ребенку, стоит очень дорого. Зато она хоть отчасти чуть-чуть помогает тянуть воз жизни и терпеть до конца».

А тянуть этот воз Гончарову становилось все тяжелее. В 1882 году Дуббельн оказывает на Гончарова свое обычное благотворное влияние, хотя и не в той степени, что прежде:

«Сегодня купаюсь уже десятый раз в море, чувствую свежесть, приятность, но приливы крови не прекращаются... Ведь мне 6 июня стукнуло семьдесят лет!» — пишет Гончаров из Дуббельна Стасюлевичу.

Вскоре Гончаров «стал страдать глазом и припадками болезни легких. Он как-то сразу превратился видом в старца, отпустил седую бороду, стал менее разговорчив, чаще жаловался на свои болезни, жил на штранде больше для воздуха, чем для купания» (Боборыкин).

В последующие годы душевное состояние писателя еще более ухудшилось, болезненная подозрительность и мнительность усилились. В 1888 году он пишет из Риги Кони: «Я не предвижу и покойного заката себе: „труд и горе“, да даже одно горе, пожалуй, без труда, старческое бессильное горе, с болезнями, унынием и, конечно, без всякой „прощальной улыбки любви“ ни с какой стороны».

В эти годы Гончаров ослеп на один глаз. «Он по целым дням не выходил из своей малоуютной и темноватой квартиры на Моховой (в Петербурге. — Л. В.)... На летнее время далекий любимый Дуббельн сменился более близкой Усть-Наровой, а затем и Петергофом». (Кони).

Быть на Рижском взморье Гончарову больше не привелось. На крутом берегу речки, на новом кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге творец «Обрыва» и «Обломова» нашел свой вечный покой".