У Александра задачи более сложные, а нередко и опасные: по редким сучьям на дубе он карабкается на высоту более десяти метров, там сооружает из куска брезента подобие гамака, подвешенного на веревках, и готовит борть к спуску на землю.

— Можно и на дереве выпороть из колоды мед, — рассказывает Григорий Васильевич, — но на земле удобнее: руки не заняты, а потому дело идет более споро.

Перед тем как отправить зятя на дуб, Григорий Васильевич совершает традиционный обряд, ведущийся от дедов и прадедов: расстилает домотканый рушник, вышитый народными узорами, доставшийся от тещи, на него кладет буханку хлеба: "Это чтобы задобрить лесных духов!" И лишь затем разрешает Александру приступать к делу. Мед, ради которого мы пришли к борти, совершенно чистый, собранный с дикорастущих медоносов: его не испортили ни сахаро–сиропные подкормки, ни выхлопные газы машин — никаких дорог нет здесь и в помине.

Спрашиваю у Григория Васильевича:

— А много у вас таких колод?

В ответ он лишь усмехается:

— Да есть еще! Но сколько — не скажу. Не положено. У бортников есть примета: никому не говорить, сколько у тебя бортей. Иначе пчелы выведутся. А еще не спрашивай, сколько меда беру от них каждый сезон — не принято об этом языком трепать. Пчела — животинка тихая, не любит, когда о ней говорят, словно о корове, у которой каждый день по два ведра молока бывает. Не знаю, по каким каналам, но каждое похвальство хозяина бортей доходит до пчел, и они улетают от болтливого пчеловода. Так что давай будем благодарить Бога за то, что нам дает, и не станем похваляться своим успехом. Вот только жаль, что теперь мало кто интересуется бортничеством. Всем, кто в наше время хочет меда, почему–то интересно разводить пчел в дощатых ульях — лежаках или многокорпусных, где пчелам не только тесно — там еще и различные болезни, а также клещи заводятся. А избавиться от них не умеют, вот и пропадают пчелы!

И тут в беседу включается Александр, который раньше только слушал тестя и собирался на дуб:

— Раньше я думал, что бортничество — это словно пойти за грибами или ягодами. Но потом, когда батя меня научил, понял: заготовка дикого меда — целая наука. Подружиться с пчелой не так просто. Слишком разборчивая она и аккуратная. Рассчитывать на мнение: "Был бы улей, а пчела прилетит", по меньшей мере, глупо. Да и чистоту при работе с ней надо соблюдать такую, будто находишься в стерильной операционной: нельзя ни пить, ни курить, ни пользоваться одеколоном. Даже к жене нельзя "подкатываться" за две недели до сбора меда!..

Спрашиваю у Григория Васильевича: любое ли дерево может быть использовано для изготовления борти?

— Разницы нет. Можно сосну, можно липу или дуб. Только далеко не каждое подойдет. Дерево должно простоять лет сто, а то и двести. Вот это, сделанное из липы, подошло, потому что ствол крепкий, а внутри труха. Если найти хорошую сосну — из нее и четыре, и пять колод получится. Нашел подходящее дерево — купи порубочный билет и вали. Притянул трактором домой. Поставил бензопилу накосую. Прорезал вот так и так. Выдолбил трухлявую середину — вроде бы и все…

Но, оказывается, саму колоду абы где не поставишь. По утверждению Григория Васильевича, надо знать места. Скажем, если поблизости муравейник есть — пчела, а тем более рой, не сядет. Если же иного места нет, надо вывести муравьев: обмазать все солидолом. Глядишь, на следующий год матка, или, как ее здесь называют, царица, и прилетит.

Чтобы готовую колоду поднять на высоту, опытным бортникам хватает получаса. Лебедку закрепляют на соседнем дереве, от нее протягивают прочную веревку, и все: "Вира!" Но уже на ветке борть надо поправить: своим "оком" она должна глядеть строго на восток. А еще важно, чтобы борть была ориентирована между толстыми сучьями — полету пчелы не должно мешать ничего.

Пока мы беседовали, Александр забрался на дуб. Дунул пару раз из дымаря внутрь борти: больше не нужно, пчелы уже собрались в верхней части колоды, где висят соты. И крикнул:

— Сейчас буду подрезать, готовьтесь принимать груз!

На веревке, в корзине, сплетенной из сосновой щепы, он опускает вниз добычу. От нее веет таким ароматом, что кружится голова — это настоящий сотовый мед! Жорик макает палец в мед, со смаком облизывает и широко улыбается: "Годится!" А нам и без того понятно: урожай созрел добрый, потому что корзину можно было поднять с трудом — в ней почти пуд меда.

— Бывает, — говорит Григорий Васильевич, — осенью колода такая полная, что мед из нее аж вытекает. А бывает, что и плохой год выдается, когда либо слишком жарко, либо постоянно идут дожди — пчелам меда едва хватает на зимовку. Тогда мы щадим их и не отбираем у них зимний припас. Но иногда вредят браконьеры: подчистую мед выгребают. И это значит, что разграбленная борть на будущий год не даст ни грамма продукции. Слышь, Сашка! — кричит он зятю, — ты выше колышка мед не трогай! Это зимний запас корма для пчел. Надо оставить им килограммов девять–десять. Иначе не выживут!

И хотя в хозяйстве Григория Васильевича еще несколько бортей, из которых надлежало собрать мед, в тот день решили ограничиться визитом только к одной колоде — возвращаться было далеко, да еще с грузом. Дома с сотов срезали восковую запечатку и положили на марлевые сита — чтобы мед стекал в подставленную посуду. А на прощанье вручили мне банку с диким медом, от которого пахло не только древнейшим лакомством, но и веяло старинной историей бортничества. Радовало, что настоящие мужики свято чтут традиции, связанные с бортничеством, и верят, что этот промысел, передаваемый из поколения в поколение, будет таким же вечным, как и пчела, живущая рядом с нами.

Валерий САМОХВАЛОВ.