«Рига… Торенсберг… Зассенгоф»: вкус копчёной рыбы, упругость мокрого песка и азарт охоты за янтарём

Есть особый жанр эмигрантской прозы — не воспоминание даже, а попытка на ощупь вернуть утраченную страну по отдельным звукам, запахам и словам. История в таких текстах существует где-то на периферии зрения: революции, войны, изгнания уже произошли, но автор занят совсем другим — он подбирает на берегу янтарь собственного детства. Таков и очерк Сергея Горного (Александра Оцупа), опубликованный в рижской газете «Сегодня» в 1925 году.

Удивительно, что главным памятником исчезнувшему миру здесь оказываются не люди и не события, а цепочка станционных названий, звучащая как детская считалка: «Рига — Торенсберг — Зассенгоф...». Память вообще устроена прихотливо: она забывает даты, но хранит расписания поездов; стирает лица, но бережёт вкус копчёной рыбы, упругость мокрого песка и счастливый азарт охоты за янтарём. Из этих, казалось бы, ничтожных подробностей Горный складывает целую Атлантиду довоенной (до Первой мировой!) Риги — мир, который уже исчез, но ещё продолжает звучать в человеке, словно старая мелодия, которую он сам не замечает, что напевает.

"...Вот что вспоминается. Я склоняюсь к влажному песку. Босиком. С высоко закатанными гимназическими штанами. Мы ищем янтари. Пружинит песок под босыми ногами: приятная, чуть влажная податливость. И пред нами маленький, нанесенный за ночь приливом, черненький «сор»: это не ил, не пухлые, с лопающимися, похожими на тонкую, желтоватую клеенку цветами водоросли, а действительно деревянный, черный, точно перегоревший, бесконечно мелкий мусор. Если он подсохнет, он будет похож на крупные чаинки.

И вот, помните ли вы? Искали ли когда-либо на рижском штранде янтари? Иногда в этом соре внезапным уколом, острым глазком, сочным осколком драгоценности попадался: Янтарь! Может быть, в этом уколе, теплом сгустке, желтоватом, живом камешке, вся радость нашего детства. Мы сидим на корточках и поем ...

Что бы вы думали? Мы «поем» расписание поездов Риго-Туккумской железной дороги. В долгие часы ожидания поезда в деревянном зале Шлокского вокзала, где стояли багажные прилавки и голые скамьи, а на стене висели желтые выжженные расписания «Риго-Орловская» «Риго-Туккумская ветвь»,  в эти часы и выучили: Рига  Торенсберг  Зассенгоф  Пупе  Бильдерлингсгоф  Эдинбург.

И если кто делал ошибку, пропускал, другие набрасывались и «экали». «Экать» это означало поставить попавшегося в центр круга и протянуть к нему скрюченный указательный палец. Дразнить. «Экать». Э-э-э-э-э ...Немного хриплыми, застоявшимися голосами чтобы постыдней было. И непременно скрюченный палец, чтобы было более цепко, более похоже на Бабу Ягу.

Первый залп! Командовал кто-либо из старших. Третьеклассник или даже пятиклассник. Хрип прорывался: Э-э-э-э-э! . . Второй залп! Э-э-э-э-э-э ...Третий! Хэ-э ...рхэ-э ...И потом мирились, разбегались, —на влажном, упругом, чуть пружинящем от прилива песке расчерчивали огромные «города», расставляли по линиям «городки», и выбивали рюхи круглыми, увесистыми и в рукояти гладко оструганными палками.

Рррраз!.. «Пушка» взлетала. Рюхи рассыпались. И молодой и радостный крик оглашал каугернскую окрестность. Янтари клались на ладонь. Крепко сжимались. Лишь бы не растерялись. Были куски, угловатенькие камешки, такие прозрачные, такие радостные, светлая смола. А в ней лучик солнца заблудился, рассмеялся. С тех пор камешек светло-желтой прозрачностью улыбается. В черном соре желтый писк, укол. Были куски теплее, гуще, кровавее. «Вечерние» янтари.

Были мутные, молочно-желтые, незрячие, с бельмом. И иногда туда, по дороге к Рагацему, находились огромные, «рокфеллеровские» большущие куски. Эти лежали одиноко. Не в мелком морском мусоре, а отдельно. Среди палочек и камышей, близ травянистого ила. А иногда просто такими отшельниками, бирюками одинокими пустынниками на песке.

Дикий вскрик. Кто-то выпученный, с раздувшейся парусом гимназической рубашкой пробежал, кинулся, бросился на живот, схватил. Крупный янтарь найден. Все проглотили слюну от зависти. Рассматривают. Находка действительно редкая. Полупрозрачный, чуть выщербленный, по краям окатанный. Какие-то соринки и точечки в нем внутри.

Где-то мы прочли, кажется, в «Природа и люди», в отделе «Смесь», что в янтарях с незапамятных времен, в этой ископаемой смоле, бывают «запечены», туго облиты прозрачным соком всякие насекомые и жучки. Мы лично этого никогда не находили. Но добросовестно искали.

Янтари хранили в коробочках. Мелкие, слепящие или мутные, осколочки в спичечной. Побольше в коробке от гильз. (Катыка. Был такой.) А самые большие в жестяной (нарядной, с фигурой французского офицера. Коробка от «печенья с солью» Эйнема «Капитэн»).

Не помните? Янтари надо было искать немедленно после прилива, рано утром, или вечером, лишь схлынет море. Иначе можно опоздать. Иначе пройдут вдоль берега (достаточно раз) специалисты, умелые искатели, и от их глаз не скроется ничего. Или рыбак Яков Бауск, имевший огромный янтарь предмет гордости (и нашей бессильной, так что во рту слюна накипала, зависти),  «Великий Могол» рижского побережья. Янтарь, похожий на булыжник.

Или учитель французского языка Андерсон,  кажется, из Шавель, высокий, прямой, седой и отчетливый старик. Это был «самум побережья»: уж если они пройдут хоть раз по берегу, янтарей после них не найдешь. Или оставят что-нибудь жалкое, осколочки, мелкоту. И потому надо было после прилива быть начеку, заворачивать штаны выше колен, брать суковатую палку и бежать скорей туда, налево, к Рагацему, по направлению к Кеммерну, где народу было меньше и где, по преданиям каугернских старожилов, были «янтарные места».

Вечером мы на балконе разбираем улов. Балкон стеклянный, уютный, как коробка, и шум моря и темнота —не страшны. Большие деревья качаются и овевают нас как опахалами: «Ничего, мол, не бойтесь. Мы здесь. Разбирайте свои янтари». И мы разбираем. Маленькие в желтую коробочку «Ираида» В. А. Лапшина, а покрупнее в большие. И поем. Мурлычем. Тесно и дружно сжавшись. На разные голоса. Один даже ведет «фон», аккомпанемент церковным и густым теплым басом: Рига Торенсберг

Зассенгоф Кеммерн Шмарден Туккум ...И опять сначала. Много раз.

Мы даже не замечаем, что «поем» расписание Риго-Туккумской ветки. Мы уже привыкли. Просто мурлычем что-то. И главное разбираем. Завтра можно будет меняться: Роберту с соседней дачи дать пять маленьких, желтеньких за одну большую, и мальчику из еврейского приюта всучить две матовые в обмен на яркую, похожую на желтую пирамиду. Если прибавить две сливочные ириски (за копейку штука, в мелочной и «колониальной»), то он наверное пойдет на обмен.

Днем, когда жарко, мы в лесу. Карликовые, совсем низкие кустики, не знаем, как их зовут: голубоватобледненькие, маленькие цветы цепочкой на них. И коренастые, совсем у земли, кустики брусники. И сама брусника твердые ягодки или сырые, беленькие, крепкие, как круглый катышок, камешек или красные, посочнее, но тоже твердые. Или черника. Щеки и губы измазаны. Пальцы в фиолетово-черных пятнах: это мы искали чернику. Корзинка пустая, а губы и зубы черные. Мы идем искать грибные места.

На полянках ближе к пляжу, на сухих, песчаных проталинах твердые, крепкие, еле видные во мху матово-желтые шапочки. Рыжики. Лисички. Их выкапывать вкусно. Надо упруго лезть в песок, выковыривать указательным пальцем. Или снимать целым пластом моховую постель. И тогда видно, как они там сидят: побольше и поменьше, целой семьею и есть совсем малыши, такие карапузы, дети. Боровики те аристократы. Чуть пузатые, в раскачку. Шапка маленькая, да еще набекрень.

Иногда такой толстяк, всего его раздует, а матовая, бурокрасная, блеклая шапочка сверху, как корпорантская, еле держится. И листок прошлогодний, бывало, к шапке прилип. И игла сосновая, в одиночку. Отдерешь, а на палевой шапочке бледный след, уголком: точно на обоях, когда долго картины висят, а потом снимут чуть выцветшее пятно остается. Сыроежки, те ближе к влажным местам. Там, где трава яркая, точно ядовито-зеленая: это она просто радуется, что тут же вода. И сыроежки на обочинах дорог, с тонким пеньком. Шапочки желто-палевые или краснобордовые. И улитка на ней: проела кусочек. А перевернешь, под шапочкой веселая, слоистая гармоника: грибные губы.

Мы идем через Шлокский лес прямо к полотну. Вот запасной путь, тупик. И много товарных вагонов. Опять можно поиграть. Мы играем в «буквы».' На одном вагоне: М.В.Р. Что это? Московско-Виндаво-Рыбинская. «Тормоз Вестингауза», «40 человек. 8 лошадей». «Возврат ремонт к июлю 1903 года». Запоминаем все. Жадной, свежей, влюбляющейся душой. Р.У. Рязано-Уральская. М.К.В. Московско-Киево-Воронежская. Р.О. Риго-Орловская.

Назад возвращаемся с пустой корзиной. Напрасно брали ее с собой. Есть такой «грибной бог», и он карает за самонадеянность. Никогда нельзя брать с собой большую корзину. Ничего не найдешь. Бери маленькую.

Правофланговый отбивает такт. Идем по каугернскому пыльно-песчаному, серому шоссе. Вздымаем облака. Размахиваем руками. Ворота косовороток расстегнуты. Без шапок. Волосы спутаны. Из-за сосен солнце. Оно целует стволы и кроваво красит их смесью жидко-червонной и красной красок. Кора деревьев пылает так вкусно. И глянцево.

Мы знаем, что дома к вечеру  к ужину на балконном столе холодный и крепкий творог таким пластом. И дымные, только что от рыбаков, из коптилен «штремлинги», «бретлинги», с которых так удобно, пока они еще свежие, стаскивается сразу темнобронзовая, еще теплая кожа.

Мы поем. Про себя. Чуть мурлыча. Нашу полковую песню. Майоренгоф... Дуббельн... Карлсбад... Ассерн... Раз!.. Рраз! Левой! Левой!.."