«Жизнь русских в Абиссинии»: рижская газета об релокантах 1920-х

Однако Африка умеет обманывать. Под ее сонной внешностью скрывается жизнь, полная странностей и неожиданностей. Об этом — статья «Жизнь русских в Абиссинии», опубликованная в рижской газете «Сегодня» в июне 1928 года. 

«Жизнь в столице Абиссинии, Аддис-Абебе, течет медленно и однообразно под синим небом, под горячим солнцем, под усыпляющий шум ленивых эвкалиптов.

Уснула пустыня и спит непробудно,
И вряд ли Европе ее разбудить.
От сна удержаться подползшему трудно,
Нельзя молодому сюда приходить…

Напрасно вновь приехавший европеец, привыкший к нервному пульсу жизни белого материка, будет стараться внести этот темп в свою работу и жизнь здесь, — ему не вырваться из теплых усыпляющих рук Африки, он все равно уснет и во сне подчинится ритму тысячелетий.

Так же спокойно, не торопясь, идет жизнь и русской колонии здесь. Русские, быть может, лучше других иностранцев попадают «в ногу» с нуждами этой страны. Есть, конечно, исключения, но они жалки: это кусок обнаженных нервов. Абиссиния вообще укрепляет нервы европейца, приучая его к философскому, спокойному отношению к окружающей среде, уча не удивляться, не возмущаться, не раздражаться. Всё будет так, как должно быть; ничему не помешаешь, ничего не изменишь. Всё правильно, потому что неизбежно. Подчинись и радуйся тому, что есть. А есть много: и солнце, и небо, и звезды, и красивые люди, и радость жить, и жить недурно…

Но горе тому, кто не понял «вкуса» этой жизни. Его всё будет раздражать: и примитивность условий жизни, и отсутствие зачастую комфорта, и лукавство населения, и медленная работа ашкеров.

Не надо забывать, что и в культурной Европе не всем доступны культурные условия жизни; что если у вас здесь нет хорошей ванны, которая была у вас в Европе, то зато вы имеете то, что там было бы недоступно: усадьбу, лошадей, пять-шесть слуг.

Если же ваши ашкеры работают плохо, то в этом виноваты только вы.

Трудно европейцу найти правильную линию своего отношения к туземцам — как к слугам, так и к населению вообще. Есть две крайности: первое — снобирование их, второе — унижение до них. За первое они ненавидят, за второе презирают.

Нужно совсем другое: нужно видеть в них людей, правда очень своеобразных, но со всеми человеческими достоинствами и недостатками, а также нуждами и желаниями; людей, причастных к вашей жизни. Это ваши домочадцы. Их надо держать строго, но доброжелательно; кормить, лечить, воспитывать, а если надо, то крепко наказать. Но, избави Бог, не вычетом из жалованья. Этот европейский принцип наказания нужно здесь позабыть: он лишь унизит вас в глазах ашкера, который гораздо охотнее предпочтет подзатыльник.

Правильную линию в отношении слуг и туземцев русские находят скорее, чем другие, особенно русские офицеры, которым по привычке легче удается роль «отца-командира».

Лучший пример правильно найденного отношения дает следующий случай.

У одной русской дамы служил мой бывший ашкер Габри (Гавриил), он был «фаррас-ашкер», то есть конюх и ординарец. Габри полюбил рабыню хозяина того дома, где он жил прежде, служа у меня, и, узнав, что она ждет ребенка, украл ее и отправил на свою родину, в страну Гурагэ. Он решился на это из боязни, что его ребенок станет, по здешним законам, рабом хозяина своей матери.

Его схватили.

Произошло это так. Я ехал на почту и, встретившись с Ато Ильмой, хозяином моей прежней квартиры, поехал с ним рядом, о чем-то разговаривая. Ато Ильма — культурный человек, прекрасно знающий французский и итальянский языки, и с ним интересно поговорить.

За ним, как за «теллик-соу», то есть большим человеком, шло несколько слуг с винтовками в цветных — красных, зеленых и желтых — чехлах. Вдруг эти люди закричали и бросились за какой-то удирающей фигурой. Это был Габри, посланный своей госпожой на почту. Его схватили и привели к Ато Ильме, важно восседавшему на своем украшенном серебряными погремушками высоком муле.

Увидев меня, Габри вырвался из рук державших его слуг Ильмы, схватился за мое стремя, попросил передать его госпоже о случившемся и поцеловал мою ногу.

Я обратился к Ато Ильме и по-французски спросил его, что случилось и нельзя ли уладить дело, не арестовывая Габри.

Меня удивил тон всегда спокойного и вежливого Ильмы. Он сухо ответил мне, что у них, абиссинцев, есть свои обычаи, вероятно непонятные европейцам, но тем не менее существующие; что он любил Габри как сына, но тот отплатил ему за это злом, украв его рабыню, и что теперь он будет сидеть у него в сарае, в цепях, до тех пор, пока не выдаст местонахождение похищенной.

Помочь Габри было нельзя, и я, простившись с Ильмой, поехал к госпоже Д., чтобы рассказать ей о случившемся с ее слугой.

Госпожа Д. написала письма Ато Ильме, тот приехал к ней, и в два дня дело было улажено: госпожа Д. заплатила Ато Ильме выкуп за украденную рабыню и получила назад слугу.

Теперь Габри с женой и ребенком живет у своей госпожи и постепенно отрабатывает выкупные деньги. Редкий европеец имеет в Абиссинии более преданного слугу.

Из русских еще кое-кто обзавелся абиссинскими друзьями и слугами, готовыми показать свою верность в тяжелую и опасную минуту.

Правда, живя в Аддис-Абебе, трудно изобрести опасное приключение, но нельзя того же сказать про путешествующих по стране или живущих внутри нее.

В этом отношении особенно богата впечатлениями жизнь старшего лейтенанта Бенклевского, по обязанности своей прошлой службы здесь — инспектора винной монополии, исколесившего всю страну и побывавшего в уголках, редко доступных глазу европейца.

В одном из последних путешествий А. И. Бенклевского его усталый и пыльный караван добрел до небольшой речки. На пригорке, недалеко от нее, его слуги захлопотали, разбивая палатки, разводя костры и развьючивая утомленных мулов.

Бенклевский сидел на небольшом камне, наблюдая их работу. Рядом с ним нежилась, отдыхая, «Мака Гетта» — известная всей Аддис-Абебе большая обезьяна из породы павианов (собакоголовых).

Мака — неизменный спутник Бенклевского во всех его скитаниях. Он ходит обыкновенно пешком и только при переправе каравана через глубокую реку забирается по ноге на седло к своему хозяину. Мелкие речки он переходит вброд, высоко подняв свою собачью голову и взволнованно покрякивая.

Ночью он спит, закутавшись с головой в полотняный мешок, который возится специально для него.

Смешно наблюдать его встречи с дикими собратьями. Обезьяны скачут по деревьям вдоль тропинки каравана и зовут его к себе — иногда ласково, иногда грозно. Идущий совершенно на свободе Мака не поддается их уговорам, а жмется к людям и хрипло, ворчливо отругивается. Он знает, что ему, живущему с людьми, возврата в лес нет — убьют. По обезьяньим законам даже вынужденное пребывание в людском обществе не прощается.

Этого не учла одна русская дама, которая, заводя огород у себя дома, решила расстаться со своими пятью обезьянами. Она выехала за город, слуги везли за нею обезьян. Нежно и грустно простившись с ними, она отпустила их на свободу и поскакала в город.

Вдруг слышит сзади писк и крики. Обернулась. Все пять обезьян с поднятыми кверху хвостами галопом мчатся за нею. Обезьяны с разбега вскочили на седла к ней и к слугам, обхватили людей руками, прижались и забормотали что-то укоризненное на своем малопонятном, но выразительном обезьяньем языке. Они хорошо знали, что ждало их в лесу.

Так вот Бенклевский сидел с Макой около готовившегося лагеря, когда к нему подошел его старший ашкер и доложил, что, по словам местных жителей, место это неблагополучно — излюбленная стоянка для ночлега разбойников.

Что было делать? Солнце уже садилось; двигаться ночью опасно, да и слишком далеко до другого места, годного для ночевки, то есть места, где есть вода и кусты для костров.

Бенклевский решил ночевать здесь, но выставил по четырем углам лагеря часовых, остальным же людям велел спать с оружием.

Было уже темно и светила луна, когда Бенклевский, поужинав у себя в палатке, взял с собой старшего из слуг и пошел проверить бдительность часовых. Обойдя лагерь, он спустился вниз к реке и вдруг остановился, услышав странный глухой булькающий звук.

Кто-то пил воду, но кто — разобрать было трудно, так как луна, ныряя в волнах белых облаков, светила неярко.

Слуга сделал несколько шагов вперед и быстро вернулся к нему:

— Занду! (удав).

Бульканье прекратилось, и послышались шуршание и треск. Удав шел по тропинке вверх.

Бенклевский и его ашкер успели спрятаться за толстый ствол баобаба, держа наготове револьвер и винтовку.

Луна освободилась от летучих облаков, и тропинка была ясно видна. Громадный серо-желтый удав, раздувшийся от выпитой воды, шел на двух кольцах, метя стальным концом хвоста по земле и мягко покачивая отвратительной маленькой головой на толстой шее.

Он прошел мимо, не заметив людей».

***

“…Скоропостижно скончался в далёкой Аддис-Абебе старший лейтенант Антон Иванович Бенклевский…” – гласит краткое сообщение в январском номере “Морского журнала” за 1935 г.

Мне припоминается молодой мичман в адъютантских аксельбантах, флаг-офицер 2-го дивизиона 1-ой минной дивизии Балтийского лфота, которым пишущий эти строки командовал в 1913-14 годах. Не по летам серьёзный, Антон Иванович отлично справлялся с хлопотливой должностью, в которой он являлся в единственном числе всем штабом дивизиона.

Началась война. Участники её на Балтийском театре, вероятно, помнят выдающуюся работу наблюдательного поста в эвакуированной нами и опустевшей Либаве. По временам появлялся “Аугсбург” и старался огнём своим сбить все те вышки, где могли ютиться столь неприятные немцам наши наблюдатели.

Антон Иванович перед войной женился, и его молодая супруга была награждена медалью на георгиевской ленте с надписью “За храбрость” за её работу под огнём неприятеля, когда она помогала своему мужу, начальнику этого поста Службы Связи.

Прошли годы, и в Париже на страницах “Возрождения” стали появляться статьи за подписью “А. Бенклевский”. Штаб Коморси (Командование Морскими Силами) в Гельсингфорсе, живущий нервной, напряжённой жизнью в конце 1916-го года и в трагические минуты марта 1917 г. – всё это ожило под мастерским пером Антона Ивановича.

Его пребывание в тропической полосе Восточной Африки также отразилось на его творчестве. Вы чувствовали в его рассказах всю глубину тонов Южного моря, его необычайную прозрачность. Силой своего таланта он переносил вас на фелюгу “ловителей жемчуга” и вы невольно входили во все интересы и мелочи повседневной жизни её обитателей. Неумолимое солнце, стоящее прямо над головой, лоснящиеся тела ныряльщиков, бородатый старик-хозяин, всё время подсчитывающий свои барыши, и акулы вокруг фелюги, ожидающие очередную жертву – всё это вставало перед вашим взором так ярко, как-будто вы сами были там.

Так писать, как покойный Антон Иванович, мог только исключительно талантливый человек и прирождённый художник слова. Мы в праве были многого ожидать от него, но, увы, рок судил иное. Пусть ему будет легка земля на далёком от родины крае земного шара.

Контр-адмирал Д.В. Никитин, Сиэттл».