Для тех, кто знает этого журналиста по публикациям, откровением станет его биография.

Илья ГЕЙМАН родом из... Бразилии, из Рио-де-Жанейро. Родители – революционеры, в 1930-е попали там в тюрьму. Суд приговорил их к высылке из страны. Так семья оказалась в Европе, потом - в СССР.

Отец, Маркус ПЯТИГОРСКИЙ, был уже смертельно больной: тюрьма не прошла бесследно. Через несколько лет после его смерти мать второй раз вышла замуж. Гейман – фамилия отчима автора книги. Родом тот из Риги, куда семья переехала после войны.

Много страниц в книге посвящено Рижскому порту, торговому флоту, которые автор хорошо знал. Как журналист ходил и в зарубежные плавания. Одним из ходовых товаров, который моряки везли из-за границы, были ковры. Здесь их можно было выгодно продать.

Однажды во время стоянки в Гибралтаре хозяин магазина поинтересовался, почему моряки ковры не покупают. В ответ услышал: «Рисунки избитые. В Риге такими все комиссионки завалены».

«А какие могут понравиться?» - спросил торговец.

Тут один из моряков достал алюминиевый портсигар, на крышке которого была вытеснена русская тройка на снежной дороге: «Такие пойдут нарасхват!»

Торговец повертел портсигар и неожиданно предложил моряку меняться: портсигар - на ковер. Моряк с радостью согласился. Но еще большим было удивление рижан, когда на обратном рейсе судно снова зашло в Гибралтар.

Автор книги пишет: «Пошли по магазинам. Смотрим, у знакомого продавца в витрине ковер висит. С русской тройкой! Спрашиваем: как он успел? «У нас торговля, - ответил хозяин. – Ворон ловить некогда…» Моряки всю валюту потратили на ковры с «тройкой». В Риге они пошли на ура...»

Книга мемуаров Ильи Борисовича ГЕЙМАНА.

Докеры Рижского порта за границу не ходили – и здесь зарабатывали неплохо. А некоторые наловчились еще и подворовывать. С Кубы в мешках приходил сахар, который складировали на причале. Умельцы, уходя из дома на работу, надевали зимой или летом кальсоны, завязывали их на щиколотках. Когда на причале не было посторонних, доставали латунную трубку, протыкали ею мешок, а второй ее конец вставляли через дырявый карман брюк в кальсоны - путь сахару был открыт. Потом умудрялись в таком «саркофаге» проходить через проходную.

Несунов в итоге поймали, а начальника складского хозяйства порта через некоторое время арестовали. Правда, за более тяжкие преступления – еще в годы войны.

Илья Борисович хорошо знал этого человека: «Нас свело то, что он обладал обширной информацией, связанной с портом. В любой момент я мог приехать к нему на работу или позвонить по телефону – без материала не останусь. Он был старше меня. Воевал. Однажды зашел в редакцию: «Из военкомата иду. На, посмотри», - и протянул мне коробочку. Там лежал орден. «Как ты пишешь, - улыбнулся, - награда нашла героя…»

А через какое-то время выяснилось следующее: «Он действительно воевал. Был ранен – отстал от части. Прижился в каком-то селе. Когда залечил раны, пошел к полицаям на работу проситься. Его приняли. Он быстро отличился – был храбр, жесток, общителен. Вскоре назначили командиром карательного подразделения. Настолько важного, что ему была придана немецкая механизированная часть. Стал заметным человеком. Ценным работником. По этой причине его отправили на учебу в Берлин. В высшую полицейскую школу. Назад он уже не вернулся…»

Немцы откатывались назад, и начальство решило направить его в… концлагерь - заключенным. Но не на нары, а в блок питания – на хлеборезку.

«А кусок хлеба в тех условиях ломал чью хочешь психику. Этим хлебом он и вербовал добровольцев в армию Власова… Концлагерь освободили американцы. Узников передали советской комендатуре. Потом пошли фильтры, карантины и – свобода. Как следствие – работа в порту, быстрый рост по служебной лестнице, активность в партийной организации. Как предполагала группа, арестовавшая его, к американцам попали списки немецкой агентуры и те направили его в порт, на консервацию. До поры до времени…»

Следствие шло в Украине, где этот человек служил в полиции. Нашли свидетелей его преступлений.

«Его подчиненные, да и он сам, отличались особой жестокостью – расстреливали, казнили многих людей. Мирных жителей. Несколько очевидцев показали, что он лично убивал евреев. Одного младенца ударил о косяк двери на глазах родителей. Где-то в Украине позже прошел судебный процесс. Я пытался на него попасть. Не удалось…»

Рига в 1970-е. Посмотрите, сколько людей на улице!

За годы работы репортером автор книги изъездил весь Советский Союз - от Калининграда до Камчатки и от Северного Ледовитого океана до Ташкента. Но, конечно, большая часть его журналистской жизни связана с Ригой. Вспоминает он и о конце 1980-х, когда националисты здесь брали верх.

«Власть забилась в какую-то щелку и только попискивает. Не защищает себя хотя бы идеологически. Не до этого ей – прячет в тайники свое кремлевское золото. А в это время появилась новая энергичная сила с финансами на оплату массовых митингов, шествий… Националисты представляют одну нацию. Но в Латвии испокон века было многонациональное население... Около миллиона четырехсот тысяч латышей противостояли девятистам тысячам русских людей. Я уже не говорю об украинцах, белорусах, татарах, евреях и многих других. Так почему почти половина нелатышского населения молчит? Здесь же их дом. Почему у них нет достоинства, чувства равноправия? Наверное, потому что у латышей есть десятилетиями выношенная идея «оккупированной» нации, грезившей свободой... Учеба, здравоохранение, карьера – тут была дискриминация? От чего избавиться, если по специально созданному протоколу первые посты в партийных, советских, правоохранительных органах, институтах, крупных предприятиях в обязательном порядке занимали латыши? …Борясь за свободу, они готовы были ввергнуть в несвободу каждого второго жителя республики…»

Илья ДИМЕНШТЕЙН.

Все фото – из архива