«Как же упорно сражается русский…» Восточный фронт глазами генерала вермахта

Игорь Петров рассказывает о генерале Хейнрици и поясняет странную формулу из предисловия Йоханнеса Хюртера: «Был нацистом ровно настолько, насколько им не был».

– Готхард Хейнрици родился в 1886 году в Восточной Пруссии в семье пастора. Уже с юности он избрал для себя военную стезю. К началу Первой мировой войны был старшим лейтенантом. Войну прошел как на штабных, так и на командных должностях, в частности, командовал батальоном.

При Веймарской республике остался в армии и в итоге к началу Второй мировой он был уже генерал-лейтенантом и командиром дивизии. Однако он не принимал участия ни в польской кампании, ни во французской – во французской в самом конце.

Зато вот в операции «Барбаросса» – к тому времени он уже командовал корпусом – он играл довольно важную роль. Полгода он командовал корпусом, в январе 1942 года был назначен командующим 4-й армией и в самом конце войны около месяца успел покомандовать группой армий «Висла», которая защищала Берлин.

Был талантливым военачальником, все это отмечают. Считался специалистом по оборонительным действиям, особенно после того, как в конце 1943-го – начале 1944 года сдерживал превосходящие советские силы достаточно долго и, собственно, прорыв фронта произошел уже после того, как Хейнрици сдал командование 4-й армией.

Он, с одной стороны, не был фанатичным нацистом, полным поклонником Гитлера, но совершенно однозначно – противником Веймарской республики. Он считал, что ее отцы – это враги национальных интересов Германии.

Готхард Хейнрици. Январь 1943 года

Лишь сейчас нам стало ясно, что за несколько дней, во время которых мы вели бои, ничего не слыша и не видя, наше доброе старое Отечество рухнуло. Что это должно принести? Нами правит сейчас клика евреев и социалистов, люди, для которых интернационал превыше всего.
(Запись в дневнике, 17 октября 1918 года)

То есть он был за диктатуру, может быть, более мягкую, чем нацистская. Но и нацистской он служил вполне преданно, несмотря на какие-то частные ламентации, которые мы видим в письмах и дневнике по тому или иному поводу. И так как в иерархии он занимал довольно высокий пост, просто попутчиком, естественно, он не был, хотя после войны старательно дистанцировался.

Он вполне сознательно следовал нацистским приказам, собственно говоря, делал возможным их исполнение и, естественно, несет за это ответственность.

Есть такое популярное оправдание среди воевавших на немецкой стороне – мол, мы не знали о планах Гитлера на Востоке, так как прочли «Майн кампф» лишь позднее. Хейнрици прочел «Майн кампф» до того, совершенно точно.

Ну и о его антисемитизме следует, наверно, сказать, и о его антиславянских настроениях. Они были у него с самого начала уже вследствие места рождения и воспитания, и большевизм на Востоке уже начиная с 1918–1919 годов для него изначально был еврейским. Недаром в книге есть такой эпизод: когда он оказался на советской территории, он рассказывает, что увидел звезды Давида в оформлении каких-то советских зданий. Конечно, это были пятиконечные советские звезды, просто у него была такая аберрация восприятия.

Теперь мы в настоящей России… Всё в состоянии чудовищного упадка. Знакомимся с плодами большевистской культуры. Мебель очень примитивная. Мы обычно живем в пустых помещениях. Повсюду на стенах и потолках нарисованы звезды Давида. Церкви используются в качестве залов для политических собраний.
(Письмо жене. 11 июля 1941 года, Капыль, 90 километров к юго-западу от Минска)

Но тут тоже интересный нюанс. Родной отец жены Хейнрици был евреем. Но он рано умер, ее мать повторно вышла замуж, она воспитывалась протестанткой, и, судя по всему, ее происхождение вообще не было предметом рефлексии.

Например, когда весной 1941 года перед нападением на Советский Союз Хейнрици прибыл с корпусом в Польшу, он писал жене так: «Клопы и вши снуют повсюду, равно как и отвратительные жиды со звездой Давида на рукавах». Писал без всякого опасения, что это хоть как-то ее заденет. То есть это обстоятельство просто игнорировалось и вытеснялось внутри семьи.

– В юности я прочел довольно много изданных Воениздатом мемуаров немецких военачальников в стиле «роковые решения» и «утерянные победы». Они издавались огромными тиражами и имелись в наличии в библиотеке войсковой части, в которой я служил. Это было увлекательное чтение в жанре альтернативной истории. И только теперь из вашего предисловия я узнал, что это плод американского проекта. Расскажите о нем и о том, чем записки Хейнрици отличаются от этой литературы.

– Все началось после войны с того, что историческое отделение Армии США привлекло достаточно большое число немецких военачальников к написанию истории войны с вполне утилитарной целью: Советский Союз из союзника стремительно превращался в противника, и опыт немецких генералов, казалось, может быть востребован. Сама идея была не нова, кстати. Немцы сами заставляли в лагере Хаммельбург, например, пленных советских командиров писать истории разгрома их частей.

Даже в документах тех лет фигурирует понятие «историк» – это те советские офицеры, которые сотрудничали в этом так называемом военно-историческом кабинете. Ну а если говорить об американском проекте, то они поставили во главе бывшего начальника немецкого Генштаба Франца Гальдера, который в 1944 году в ходе расследования покушения на Гитлера был арестован, посажен в концлагерь, но тем не менее остался жив и после войны в глазах американцев стал противником режима и с режимом не ассоциировался. Он был фигурой крайне удобной и, безусловно, очень много знавшей.

Хейнрици тоже сотрудничал в этом проекте. Всего около 700 немецких офицеров в нем работали за более чем 10 лет, и они написали более 2500 работ. Интересно, что Гальдер для своей команды добился доступа к захваченным американцами немецким оперативным документам. Этого доступа на тот момент простые немецкие историки не имели, они получили его существенно позже.

Таким образом, у него и его единомышленников была полная возможность дать такую картину войны, которую они считали в этой ситуации верной.

И, подводя итог этой своей деятельности, в 1959 году Гальдер написал министру обороны ФРГ Францу Йозефу Штраусу: «Нашей работой мы уже сейчас закрепили в веках сверхчеловеческие достижения немецких солдат, служивших своему народу».

Понятно, что в такой парадигме и в таком подходе не было совершенно никакого места рассказам о преступлениях вермахта. И это, собственно, стало причиной возникновения мифа о «чистом вермахте»: все преступления совершали эсэсовцы, а вермахт чист, он честно воевал. До немецкого общества информация о преступлениях вермахта начала доходить только в последние десятилетия прошлого века. А до части постсоветского общества, кстати, до сих пор не дошла. Многие в России как набросились на мемуары немецких генералов и маршалов, исходя из наивной предпосылки, что раз советская власть врала, то ее противники говорили правду, так до сих пор этому и верят.

Отличие заметок Хейнрици от Гудериана или Манштейна в том, что в них нет никакого послезнания, они не подвергались обработке, и поэтому в них сочетается откровенность, причем откровенность человека, который видит все это с верхов военной иерархии, и эмоциональность, в том числе набожность и постоянная апелляция к высшей силе. Аналога этого источника просто нет. Тем удивительнее, что после смерти Хейнрици (он умер в 1971 году) эти материалы почти 30 лет пролежали в архиве без всякого движения. И только в конце 1990-х историк Йоханнес Хюртер их нашел и подготовил к печати.

– Интересно следить за сменой настроений Хейнрици. Бодрая уверенность очень быстро сменяется тревогой, тревога – досадой от бессилия, когда началась осенняя распутица и немецкая техника утопала в грязи, и наконец, отчаянием, когда ударил сорокаградусный мороз, который немецкие солдаты встретили в легких шинельках. Уже в июне начинаются жалобы на стойкость и коварство «русского». Через месяц после начала войны (22 июля, Бобруйск) – уныние и ожидание затяжной войны. Хейнрици постоянно задает себе вопрос, почему русские так упорно сопротивляются вопреки своему безнадежному положению, и не находит ответа. Меняется настрой и высшего командования. Начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер пишет в дневнике 11 августа: «Русский колосс… нами недооценивался». Гитлер действительно рассчитывал на деморализацию и крах режима? Почему все-таки режим выстоял?

– Да, всё время он это противоречие видит и никак не может понять. С одной стороны, русские сопротивляются крайне упорно, и он уже в начале июля отмечает, что русский солдат куда сильнее, чем французский, а с другой стороны, когда этот солдат попадает в плен, он говорит немедленно, что воевать не хочет, что его гонят в бой комиссары. Так они и не смогли понять эту психологию советского человека, который, на мой взгляд, просто привык к амбивалентности повседневной жизни.

В целом русский сражается с фанатичным упорством. Но каждый в отдельности подчеркивает свою усталость от войны, свое желание перебежать, свою ненависть к комиссарам, которые заставляют идти в бой под дулом пистолета.
(Из дневника. 30 июля 1941 года, Бобруйск)

То есть, например, маршал Тухачевский сегодня герой, а завтра – враг народа. На эти ежедневные перемены надо реагировать, чтобы за маршалом не последовать. Хейнрици не понимал, что люди подстраиваются под внешние обстоятельства и часто говорят то, что, как они предполагают, от них хотят услышать.

Поэтому теория, которая, кстати, еще во власовской печати возникла, что советский народ так ненавидел сталинский режим, что сдавался в плен целыми дивизиями и армиями, она, конечно, до сегодняшнего дня дожила, но, я думаю, ясно, что это просто такая попытка дать на весьма сложный вопрос простой ответ. Записки Хейнрици как раз показывают, как и многие другие первоисточники, что реальная ситуация была куда сложнее.

 
Ну, а почему не получилось, не удался блицкриг – я не думаю, что я тут что-то новое скажу. Естественно, начинать нужно с того, что немцы вели эту войну как колонизаторскую. То есть они с самого начала каких-то пусть фиктивных политических поблажек даже своим эвентуальным союзникам, например, западноукраинским националистам, не давали. Что уж говорить про остальную оккупированную территорию. Далее. Они, конечно, недооценили упорство советского сопротивления, вытекающие из этого собственные потери, количество советских резервов, возможность эвакуации.

Жесткость и безжалостность советского руководства, конечно, тоже сыграли свою роль, хотя тут известны и обратные примеры. Я недавно занимался сюжетом, где такие драконовские мероприятия, как расстрелы перед строем, скорее деморализовывали солдат и увеличивали количество пленных. Но в целом я думаю, что просто мораль советского человека, она вот этими стрелочками «за Сталина» – «против Сталина» не ограничивалась, ситуация была куда сложнее, и даже люди, пережившие репрессии, Сталина к родине не обязательно приравнивали.

Могу привести пример из моих исследований коллаборационизма. Николай Троицкий, который впоследствии стал основателем и директором известного мюнхенского института изучения СССР, он жил в Советском Союзе под чужим именем, скрывал свое происхождение. Тем не менее по оговору был в начале 1938 года арестован, полтора года провел в тюрьме, его там били – в общем, советский режим ему было совершенно не за что любить. И все-таки, когда он оказался в 1941 году в ополчении и принял присягу, он пишет, что почувствовал, что это его долг и что дача присяги совершенно естественна, это присяга на защиту отечества. Притом что в понятие отечества входит фигура Сталина, которого он числит политическим уголовником.

Поразительно, как же упорно сражается русский… Кажется маловероятным, что большевики пойдут на мировую или вовсе прогонят Сталина. Так что мы встретим зиму в позиционных боях по всей огромной линии фронта. Хорошенькая перспектива.
Письмо жене. 3 августа, Бобруйск

– Будучи человеком верующим, Хейнрици описывает разоренные большевиками храмы и в своей войне с безбожниками уповает на помощь Господа. Но Господь, кажется, больше помогает безбожникам. Вспоминается четверостишие Николая Глазкова:

Господи! Вступися за Советы,
Сохрани страну от высших рас,
Потому что все твои заветы
Гитлер нарушает чаще нас.

– Я хотел его прочесть, но постеснялся.

Хейнрици (справа) и командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. Сентябрь 1943

– Хейнрици умен, саркастичен, не лишен литературного дара, пишет свой дневник и свои отчеты для потомков, но война настолько невыносима, что в какой-то момент он теряет перспективу, перестает размышлять о долгосрочных целях войны, фиксирует только действия своего корпуса или своей армии и описывает тяготы своего положения. В его лексиконе появляется слово «катастрофа», и это уже в 1941 году. Можно ли сказать, что это настроение преобладало среди полевых командиров?

– Не очень просто на этот вопрос ответить уже потому, что таких же сравнительно подробных и прямых источников не осталось. О чем точно можно сказать – да, меняется оптика восприятия у Хейнрици со временем. В книге это совершенно четко видно. Осенью 1941 года он как бы чувствует себя здесь проездом: война сейчас кончится, он вернется домой, и вот он такой колонизатор в пробковом шлеме, хотя там вокруг вши и клопы, лорнирует жителей деревни Грязново, которые тоже очень грязные, как он считает, свысока и в известном отдалении. Потом ближе к зиме настроение начинает немного меняться, он листает Лескова и Толстого, пытается понять, кто же такие эти русские…

Колонна русских пленных. 1941.

По совету графа Моя (граф Йоханнес фон Мой (1902–1995) – писатель, в 1941/42 зондерфюрер и переводчик в штабе 43-го армейского корпуса, которым командовал Хейнрици. – В. А.) я прочел несколько рассказов Лескова и Толстого… Книги меня очень впечатлили. Остается поражаться всей мощи описания у Толстого и четкости, с которой он выписывает характеры. Прочитав его, разрешил для себя загадку, почему же в России все настолько отсталое и заброшенное. Его рассказ «Утро помещика» рисует крестьян, которых мы видим ежедневно: добродушных, послушных, но без всякой инициативы, сами они ни за что не берутся, даже наоборот, отвергают все благое, если оно мешает полюбившемуся порядку вещей.
Отчет семье, 11 декабря, Грязново

Потом уже, в 1942 году, ситуация иная. Ему ясно, что он застрял тут надолго, пробковый шлем, видимо, уже съеден мышами, Хейнрици на местных все еще свысока смотрит, но уже заинтересован в их добровольном сотрудничестве. А потом, еще чуть позже, в октябре, он устраивает так называемый праздник урожая и искренне радуется, это видно совершенно четко по записи, что склонил настроение населения в свою пользу.

Праздник урожая, как сказал граф Мой, психологически попал «прямо в яблочко» в плане управления русским народом. Передачей населению церкви, произнесением речей, раздачей еды, праздничной демонстрацией, проведением народного фестиваля с пением, плясками и играми, завершившегося просмотром кинофильма, мы во многом склонили настроения в нашу пользу. Общее отношение стало более дружелюбным и открытым… Хочется надеяться, что это поможет противостоять угрозе партизанщины. На данном примере видно, до чего же просто влиять на русских, если пойти навстречу этому эмоциональному народу и немного ему помочь.
(Из дневника, 10 октября 1942 года)

Вот это превращение местного населения из объекта в субъект за год-полтора – это действительно для психологии оккупантов характерно. Я это видел в самых разных источниках, вплоть до, допустим, документов оперативного штаба Розенберга. Но понятно, что в случае Хейнрици это все не сентиментальностью диктовалось, а прагматизмом, и все это были эффекты местного значения. В Берлине никаких политических решений никто принимать не хотел. Вот, кстати, еще интересный нюанс. В 1943 году после разрушения Вязьмы, когда они отступают, советская Чрезвычайная государственная комиссия называет его военным преступником, он это по радио слышит, и хотя в дневнике он на это реагирует высокомерно, через полгода, когда он отступает из Смоленска, он запрещает полное разрушение города, за что потом сослуживцы на него пишут даже кляузы.

Русские теперь внесли меня вместе с генерал-полковником Моделем в список военных преступников и официально объявили об этом по радио с дополнением, что после войны я должен понести наказание. Якобы по моему приказу жестоко истязались и были замучены до смерти тысячи советских граждан: им отрезали носы и уши, отрубали руки и ноги и выкалывали глаза!
(Письмо жене, 8 апреля 1943 года)

(В сообщении ЧГК, опубликованном 6 апреля, говорилось: «В районах Вязьмы и Гжатска, Ржева и Сычевки командующие 4-й германской армией генерал-полковник Хейнриц и 9-й германской армией генерал-полковник Модель, не считаясь ни с какими законами человеческой морали, глумились, истязали и убивали мирных ни в чем не повинных советских граждан. По их приказанию офицеры и солдаты германских воинских частей пытали, выкалывали глаза, отрезали ноги, руки, уши, убивали женщин, детей и стариков… Они должны понести суровую ответственность и заслуженное наказание за все их неслыханные злодеяния и преступления, совершенные против народов СССР».)

Между тем мне второй раз поручили задачу по разрушению города. Я отказался его разрушить полностью, что было намечено исполнителями. Взрываются лишь важные с военной точки зрения сооружения и здания. Постоянное сожжение и уничтожение невыносимо.
(Из дневника, 19 сентября 1943)

(«Сегодня рейхсмаршал доложил фюреру… что командующий 4-й армией генерал-полковник Хейнрици… запретил совершать запланированные разрушения в районе Смоленска… Фюрер требует немедленного разъяснения этих событий». Из письма командующего группы армий «Центр» генерал-фельдмаршала Эрнста Буша генералу Хейнрици.)

– К сообщениям Чрезвычайной комиссии можно относиться скептически. Что мы реально знаем о военных преступлениях Хейнрици? Что мы узнаём о них из его записок? Создается впечатление, что он избегает этого вопроса, перекладывает ответственность на своего шустрого переводчика, превратившегося в палача.

– Да, это довольно точно совпадает с моим ощущением. В начале войны вообще создается впечатление, что он как бы сам впитывает и ретранслирует нацистскую пропаганду. Мы уже говорили о том, что ему мерещатся звезды Давида вместо пятиконечных почему-то, вы упоминали о его попытках оправдать неконвенциональность войны – он пишет, что русские коварны, хитры, стреляют в спину, ведут себя не как европейцы, а как какие-то азиаты и, кстати, многие, как он пишет, выглядят как китайцы.

После войны он утверждал, что был противником, например, «Указа о комиссарах», заботился, чтобы в его корпусе указ не выполнялся, но в дневнике никаких упоминаний об этом нет. Наоборот, там все время говорится о том, что комиссар – это главный опасный враг, который, собственно, и гонит солдат советских в бой, и если судить по документам, как пишут немецкие историки, то около 30 комиссаров в итоге в его корпусе было казнено. Но в целом, да, он отстраняется от событий. Вокруг жуткие нравы, как в Тридцатилетнюю войну, – это его излюбленный образ максимальной жестокости, какую он может себе представить, – а он, значит, стоит в стороне и просто наблюдает, как перед его окнами появляются виселицы с повешенными местными жителями. И жалуется, что это портит вид из окна.

Я сказал Бейтельшпахеру, чтобы он не вешал партизан ближе, чем в ста метрах от моего окна. Не самый приятный вид с утра.
(7 ноября, Грязново)

Естественно, он несет полную ответственность за эти преступления. Вы упомянули о переводчике. Нам с Олегом удалось дополнить материалы Йоханнеса Хюртера, который готовил книгу. Мы раскопали историю этого переводчика. В книге он назван неточно, с ошибкой в имени, и потому не удавалось установить его личность. Мы смогли эту ошибку обнаружить и в результате нашли такого ученого-почвоведа, родившегося в Одессе, переехавшего в Германию в 20-х годах, который служил мирно доцентом в университете Кенигсберга, писал книжки по почвоведению, потом был призван в армию.

Благодаря знанию русского языка обратил на себя внимание Хейнрици, сначала был при нем вроде как переводчиком, а потом в начале октября, когда появились первые партизанские отряды, был назначен ответственным по партизанским делам и просто начал охотиться за партизанами, другими подозрительными лицами, кого он счел партизанами, и проводил скорые бессудные расправы, объясняя это тем, что хочет отомстить за родню, которую большевики погубили – видимо, во время репрессий. И вот, в частности, этот самый Ханс Бейтельшпахер 6 ноября в Лихвине повесил молодого партизана Александра Чекалина, в честь которого после освобождения Тульской области этот город переименовали.

Во вторник с утра, к заключительному аккорду наших боев с бандитами, я полетел на юг. В целом уничтожено около 600 бандитов и разрушено до 50 их лагерей. Тем не менее остатки все еще шляются по большому лесу.
(Отчет семье, 11 июня 1943)

После войны он возвращается к почвоведению, ведет в Брауншвейге жизнь кабинетного ученого, советские почвоведы приезжают в его институт. Никаких воспоминаний о прошлом, вышел на пенсию в середине 70-х, вскоре после этого умер, и так как материалы разведотдела корпуса, которым командовал Хейнрици, не сохранились, то до публикации этих заметок никто о нем не знал и не знали о его преступлениях. Но из заметок Хейнрици видно, что генерал никак этим преступлениям не препятствовал. То есть он делал вид, что он стоит в стороне, а это вокруг такие жуткие нравы.

Потом, в 1942 году, он пишет докладную записку, которая стоит в контексте десятка, наверное, подобных записок, есть более ранние, есть более поздние. Это, если перефразировать Гашека, «фракция умеренного прогресса», но в рамках все той же нацистской парадигмы. При всей своей прагматичности эти рамки Хейнрици не покидает. Он пишет в записке, например, что надо лучше относиться к населению, к военнопленным (уже после того, как более миллиона военнопленных той зимой погибли вследствие ужасных условий и ужасного отношения к ним со стороны немцев).

Но тем не менее в той же записке он начинает отмечать, что вот антисемитская пропаганда, конечно, нужна, просто требуется дополнительная разъяснительная работа, потому что народ немножко ленивый и вяловатый, надо ему объяснить. И конечно, и после этой записки продолжаются военные преступления. Например, в тыловом районе 4-й армии идут карательные операции против деревень – понятно, что партизанское движение к тому времени становится уже более широким, чем в 1941 году, и против него уже не какие-то маленькие отряды, а специальные подразделения выдвигаются, и там тоже продолжаются операции против деревень, взятие заложников и так далее. Обо всем этом в дневнике ни слова нет.

Мне удалось найти бывшую сослуживицу Бейтельшпахера и связаться с ней. И она, и ее муж работали у него в отделе. Начальником он был жестким, но о своих сотрудниках заботился, и когда у них были какие-то посиделки, праздники, то за столом иногда рассказывал какие-то истории про войну, но она все это воспринимала как какие-то легенды. Естественно, он не рассказывал, что людей убивал, просто какие-то «охотничьи рассказы».

– В тексте Хейнрици довольно много критических высказываний о Гитлере. Среди друзей Хейнрици был Штюльпнагель, кто-то еще из участников заговора 20 июля 1944 года, когда Гитлера пытались взорвать. Скептический образ мыслей Хейнрици не был для них секретом. Тем не менее его не втянули в заговор или он не втянулся. У него был момент выбора? Он что-нибудь знал или догадывался о заговоре?

– Мне кажется, как у многих генералов, у него критика вполне сочеталась с лояльностью. Я для примера могу того же Гальдера привести. Он еще в 1938 году участвовал в заговоре.

(Имеется в виду так называемый «сентябрьский заговор» генералитета, направленный на недопущение войны с Англией. Помимо Гальдера в нем участвовали Канарис, Витцлебен и Штюльпнагель, а также множество офицеров более низкого ранга. В последний момент, 28 сентября, Гальдер отменил переворот, поскольку Гитлер одержал «бескровную победу» – Чемберлен и Даладье согласились на раздел Чехословакии. – В. А.)

Собственно, из-за участия в том, старом заговоре – это участие вышло на поверхность уже после покушения Штауффенберга и соответствующих допросов – его арестовали и отправили в концлагерь.

Но сам он пишет, что с началом войны для него на первый план выходит солдатский долг, и любой мятеж, самый малейший, во время войны он считает ослаблением государства, ударом в спину государства. И поэтому

к заговору Штауффенберга он и весь этот исторический департамент относился отрицательно.

Что касается самого Хейнрици, то в книге есть письмо, которое написано через неделю после покушения на Гитлера. Он пишет: «Из-за печальных событий последних дней у всех нас перехватило дыхание. Действительно чудо, что при такой силе взрыва фюрер остался невредим». Это письмо написано не на публику, а для семьи, и по мнению Йоханнеса Хюртера, который тоже об этом немножко пишет в своих статьях, Хейнрици во второй половине войны уже рассматривал общую ситуацию как «быть или не быть?», и вот в эту дилемму слова «оппозиция», «сопротивление», тем более «мятеж» совершенно не вписывались.

Знал ли он, сказать трудно, но известно, что в частном порядке он вступился за своего бывшего сослуживца Шульце-Бюттгера, который был арестован в числе заговорщиков, но ничем его просьбы не закончились, и Шульце-Бюттгер был в октябре вместе с другими заговорщиками казнен.

Владмир Абаринов, Радио «Свобода».