«По курляндской Швейцарии»: маршрут выходного дня от газеты «Сегодня» 1929 года

Если вы раздумываете, куда бы отправиться на выходные, то почему бы не повторить маршрут, описанный корреспондентом газеты «Сегодня» Андреем Задонским в его скетче «По курляндской Швейцарии (Лѣтняя поѣздка)», опубликованном 20 августа 1929 года.

«Раннее летнее утро. Небо безоблачно, солнце великолепно золотит увлажненные росой луга, прохладный ветерок, весело кружащийся над полями, пахнет зацветающей рожью и клевером. Жаворонки невидимыми сладкозвонными спиралями колышутся в лазури. Чудесная свежесть, простор и голубизна.

Из маленького курляндского городка, возвышающегося на крутом берегу извилистой, обильной порогами и водопадами реки, выезжает огромный оливковый автобус. Двадцать два человека, самого разнообразного возраста, внешности, положения, все родственники между собою, совершают в этом специально нанятом автобусе — аусфлуг.

Уж такое специфически немецкое слово, что его и не переведешь никак. Не скажешь ведь: выезд... Словом, аусфлуг. Так и назовем.

Среди присутствующих — дядя и тетя из Германии, из-за которых, собственно, и предпринята эта поездка, имеющая целью показать гамбургским родственникам курляндскую Швейцарию, одну из достопримечательностей Латвии.

Все местные, находящиеся в окружении гамбургских гостей, немножко изображают собою Бедекеров. Это, мол, такая-то мельница, такая-то речка, такое-то имение — с приложением тут же выдуманных хронологических подробностей. Чувствуется, как им досадно, что нигде в окрестностях не имеется ни одной руины, ни одного какого-нибудь завалящего утеса, о котором можно было бы тут же сочинить легенду, — одни поля, перелески, изредка фольварк, всякие яунсаймниэнибы, словом, не то.

Ничего, зато впереди — курляндская Швейцария, уж там, даст Бог, что-нибудь такое и представится заковыристое...

...Впереди, в солнечном мареве знойного дня, обозначается нехитрый и наивный силуэт крохотного курляндского городка. Тальсен.

Мимо окон мелькают золоченые кренделя, синие сапоги, огромные часы, на которых стрелки самым неподходящим образом показывают половину пятого; автобус бензинодышащим оливковым жуком вонзается в разговор двух тальсенских соседок, высунувшихся из окон противоположных мезонинов, и голоса их, отскакивающие от оливковых стен, напоминают лай мосек:

— Тяв-тяв-тяв...

Автобус останавливается на торговой площади. Появляющиеся из него двадцать два незнакомца, рассыпающиеся по площади с той немного высокомерной развязностью, которая свойственна туристам — посмотрим, мол, что это еще за такой городишко, — являются утренней воскресной сенсацией для тальсенских граждан.

Все окна облепливаются хорошо выспавшимися и умытыми лицами, и даже трудолюбивый еврей-часовщик в подвальной мастерской откладывает на минутку в сторону свою неизменную лупу, чтобы поглядеть на мелькающие над ним незнакомые ноги...

После осмотра кирхи, после лазанья по каким-то горам и горкам у молодого поколения является самое недвусмысленное желание позавтракать... Но реализм молодого поколения встречает резкий отпор со стороны пожилых, напичканных не в меру всякими духовностями. Как — уже завтракать, когда нет еще и полудня, когда впереди еще осмотр того-то и того-то, когда не выполнена еще и треть предначертанной программы?!

Словом — никаких, словом — дальше.

Опять автобус, бензинные пары, пыль. Молодые переглядываются по временам с видом заговорщиков и упорно молчат, предоставляя старикам охать и ахать от всякого попадающегося навстречу ручейка или рощицы.

Но вот приезжают в одно из стариннейших и феодальнейших мест Курляндии — Нурмуйж. Замок — этакий Аничковский дворец, чудом перенесенный в дремучий курляндский парк. Ветряные мельницы, затейливые павильоны над зеркальной гладью огромного озера. Могучие дубы и липы вокруг чудеснейшей готической часовни — усыпальницы баронов.

Фото Википедия. Лицензия CC BY 3.0.

Церковь, которой по крайней мере лет шестьсот, вся сохранившая католический средневековый облик. Великолепная резная кафедра с позолоченными апостолами ручной работы. Вокруг алтаря — гербы стариннейших курляндских родов. Строитель и строительница храма — он в рыцарских доспехах, она в чепце, со связкой могучих ключей за поясом — изваяны из камня у подножия алтаря.

Орган с дудящими херувимами, резное кресло для исповеди, резная ложа феодальных владельцев — всё с гербами, коронами, вензелями. Сквозь разноцветные готические окна, смягченный огромными липами, проникает мягкий, перламутровый свет. Тишина, молитвенность необычайные...

Фото Википедия. Лицензия CC BY 3.0.

Кирха примирила оба поколения. Молодые отдаются созерцанию и забыли про голод.

Но вот по дороге в Кандаву, там, где прелестные нежно-изумрудные долины всё чаще перемежаются с высокими, густо обросшими березняком холмами, напоминающими о приближении «Швейцарии», — останавливается автобус и, санкционированный старшим поколением, на одном из этих холмов происходит первый завтрак.

При виде консервных коробок, раков, недвусмысленных светло-лимонных бутылок — знаменитый курляндский «Кюммель» — и у стариков загораются в глазах ласковые предвкушающие огоньки.

Группа девиц, собравшись вокруг спиртовки, варит кофе. Пламя колышется, не хочет разгореться: ветер. Все невольно смотрят на небо:

— Хм?!

При самом оптимистическом отношении в свинцовой штуке, надвигающейся над рощей, нельзя не признать тучи.

Итак, за дело: прозит! Первый «Кюммель» чудесно обжигает горло, первый рак приятно хрустит между пальцами. Что за прелесть всё-таки такой завтрак на лоне при...

Вуппп! Огромный голландский молочник, задетый изящной ножкой малокровной кузины, опрокидывается и заливает окрестность.

У дяди на пеньке зловеще сдвинулись брови:

— Баа-бы... Ни секунды не могут посидеть спокойно...

Во вторую рюмку откуда-то сверху падает капля. Вторая, третья... Не угодно ли?.. Порыв ветра. Пламя спиртовки гаснет. Паника.

Начинают разыгрываться сцены, не уступающие по драматизму сценам на пожаре. Каждый хватает, что попалось поблизости.

— Ай!

Тетя гамбургская по близорукости вместо крышки от сахарницы схватила коровий блин...  Молодые мужчины, врожденные эгоисты, заботятся только о спасении шнапса. Автобус дудит и подъезжает ближе. Уже вся местность потонула в сплошных сетках дождя.

После трех минут панической беготни и промокания все опять собрались под надежной крышей автобуса. Теперь стало как будто меньше места. Люди, корзины, обмокшие, будто напухли.

У гамбургского дяди погасла сигара, а с нею и остроты. Шофер дудит.

С покинутого, почти уже невидимого за сеткой дождя места неудачного пикника бежит промокшее, самозабвенное существо: одна из тетушек-хозяек, опытный глаз которой даже среди паники и разбушевавшихся стихий обнаружил недохват серебряной ложки...

А полчаса спустя — Кандава. Курорт. Правда, без «Паласт-отелей» и американцев, но всё же с какой-то грязью, благотворной для невзыскательных местных ревматизмов. Нынче, в воскресный день, все лавки открыты — совсем как в Санкт-Морице или Карлсбаде. Масса народу, есть даже никербокеры и лорнион.

Маститый местный ресторатор с рекламным брюшком распахивает настежь двери своего отеля перед нескончаемой вереницей туристов.

В отдельной комнате с множеством самых трогательных семейных групп на стенах гамбургская тетушка уже без опаски опускается на бархатный диван.

Кельнерша с необычайно темпераментным бюстом, заставляющим её блузку-шанжан играть всеми цветами радуги, приносит на колоссальнейшем подносе пиво. Закуска своя, правда несколько подмокшая, но добротно-домашняя.

После насыщения все с любопытством и оживлением, подхлестанным «Кюммелем», высыпают на курортные улицы и присоединяются к гамбургцам, которые по доброй германской традиции приобретают анзихтскартены, которые тут же, снабженные двумя десятками подписей, отправляются родственниками и знакомым.

Вид на пороховые заводы герцога Екаба в Кандаве.

За Кандавой — самый центр «Швейцарии», прелестная долина Абава. Достопримечательностей столько, что местные бедекерствуют и врут напропалую, создавая самые жуткие легенды о самых мирных местах. Германские родственники чрезвычайно любезны, ахают беспрерывно и сравнивают мелькающие мимо окон виды то с Тюрингеном, то с Гарцем — еще немного, и на сцену выплыли бы Альпы, если бы приближение Цабельна и новая остановка не пресекли бы пыл...

Поздним вечером компания возвращается обратно. Уже в автобусе тускло горит электричество. Гамбургский дядюшка, воюя с набалдашником палки, который всё норовит сбить ему котелок, похрапывает в уголке.

У тетушки над страусовыми перьями лихо колышется ветка папоротника. Последние чарки идут вкруговую, сопровождаемые восторженным, хотя не слишком гармоничным, пением:

— «Тринк, тринк, брюдерлейн, тринк!» («Пей, пей, братец, пей!» нем.)

АНДРЕЙ ЗАДОНСКІЙ.