«Бледно-зелёные волны лижут мокрый песок»: очерк Галича о Рижском взморье

Имя Юрия Галича хорошо знакомо рижанам, интересующимся историей межвоенной Латвии. Журналист, писатель, внимательный наблюдатель повседневности, он оставил десятки зарисовок, в которых сохранился живой воздух той эпохи — без парадности, но с точностью и вкусом.

Этот его очерк о юрмальском побережье интересен не только как документ времени. В нём удивительно многое узнаётся и сегодня: те же сосны, тот же свет над морем, та же способность Юрмалы казаться одновременно курортом и миражом. Но ещё сильнее бросается в глаза то, что исчезло безвозвратно: богатые русские графы и московские миллионеры, снимающие дачи в Майоренгофе и не скупящиеся на чаевые... А теперь от былого великолепия остались лишь прелестные релокантки, мечтающие о переезде в Нью-Йорк.

Текст Галича написан в 1925 году на переломе эпох, когда прошлое ещё не отпустило, а будущее ещё не определилось. Такие времена любят сладкие легенды о вчерашнем богатстве и утраченной роскоши. Но море, как замечает автор, смеётся и улыбается по-своему — равнодушно к человеческим взлётам и падениям. И потому его юрмальская прогулка оказывается не только курортным репортажем, но и маленьким размышлением о том, как быстро история превращает блеск в воспоминание.

Текст Юрия Галича публикуется по очерку «На штранде», напечатанном в газете «Сегодня».

***

«Море смеялось... Море смеялось золотом солнца, синью горячего неба, ультрамарином воды... Так смеялось море у Горького — южное море...

Наше море только чуть улыбается... Бледно-зелёные волны лижут мокрый песок, тихим рокотом звучит неумолчная песня.

На пляже пустынно. Голубой лентой раскинулся горизонт, лукоморьем изогнут бархатный берег, с тёмной шапкой соснового леса, с купальнями, с дачами, с чернеющими на песке рыбачьими лодками. Направо, как чайка, белеет Усть-Двинский маяк.

Солнце ласкает песок золотыми лучами. Чуть шелестит морское дыхание, и серебряный гребень прибоя набегает на берег. Тянет запахом йода, соли и смол. Две вороны прогуливаются по самому краю воды. На дюнах, в пушистом нагретом песке, копаются дети...

Если перевалить через дюны, рокот моря доносится глуше и сильнее пахнет смолой. Ещё закрыт Морской павильон, но в майоренгофских дачах наблюдается оживление. Стучат топоры, лязгают пилы. На улицах лежат кучи опилок и щебня. Красят заборы и крыши, прочищают дорожки и поливают на грядках цветы.

Каштан уже выпустил белые свечи, нежной зеленью убрались акации, липы, сирени. В окнах колышутся чистые занавески. В голубой тени сосен кое-где висят гамаки. Белеют садовые скамейки. На клумбах сверкают золотые шары. Свистят свиристели, чирикают воробьи. В соседней даче хрипит граммофон...

На многих улочках убраны деревянные мостки для пешеходов, и вместо них лежат аккуратные бетонные плитки. Рядом с вокзалом, вблизи когда-то сгоревшего «Горна», новый отель. Большое, грандиозное здание, со множеством окон, с застеклёнными балконами для солнечных ванн, с фонтанами, с красивыми насаждениями, с площадкой для тенниса...

2.

Длинной стрелкой вытянулся Эдинбургский проспект. По сторонам — нарядные виллы, пансионы «Эсперо», «Рояль», какой-то особняк в мавританском стиле.

Из-за ограды приветливо улыбаются пятна анютиных глазок, фиалок, левкоя. Сверкают стеклянные крыши оранжерей. В больших кадках греются на солнце пальмы и фуксии. В глубине сада притаились серебристые сибирские ёлочки...

Пляж замер в сонной дремоте. Весь он усеян мелкими ракушками, гниющими водорослями, остатками свай. На кольях сушатся невода.

Рядом чернеет опрокинутая кверху днищем старая лайба. На песке сидят девушка и краснощёкий юнец. Это, кажется, первые дачники.

Они из Петербурга и на Садовой улице имели когда-то ювелирный магазин. Революция их разорила. Теперь папаша живёт в Риге и «занимается кожей». Девушка учится музыке и мечтает уехать осенью к тётке в Нью-Йорк.

Юнец перешёл в пятый класс гимназии, состоит членом спортивного общества и рассчитывает стать чемпионом. Он снимает штиблеты, становится в позу и прыгает. Его рекорд — два метра шестнадцать. Потом вынимает из кармана шнурок и проверяет дистанцию.

Но вскоре это занятие ему надоедает. Тогда он достаёт фотографический аппарат, щёлкает затвором, снимает. Но и это продолжается недолго. Он бегает босиком по воде, швыряет в сестру мокрым песком и хохочет. Девушка защищается зонтиком.

— Мишка!.. Паскудный мальчишка!.. Погоди, я расскажу всё мамаше... Ты интеллигентный человек, а дурак... Что подумает господин?..

Что я думаю?..

Я думаю о весне... О пушистых сиренях... О задумчивых женских улыбках...

Беседую с девушкой. Настоящий сезон начнётся с началом июня. Дачи дороги, а особенно в Булдури, в Эдинбурге, в Майорах. Средняя цена маленькой комнаты — от семи до десяти тысяч рублей. Многие спекулируют дачами: наймут и сейчас же передают с надбавкой другому. Дачи за полотном железной дороги, у реки Аа, значительно дешевле...

— Я бы вам посоветовала снять комнату подальше от центра — в Ассерне, в Кеммерне... Нам тоже придётся, кажется, остановиться на Кеммерне...

— В Кеммерне?! Чтоб он сдох, твой Кеммерн! — вскакивает будущий чемпион. — Там так весело, что даже здоровый заболеет холерой...

На горизонте виднеются паруса. Это рыбаки возвращаются с ловли стренги. Направо, за длинной купальней, начинается Бильдерлингсгоф...

3.

Главная приманка Булдури — казино. Оно расположено недалеко от станции, на углу Большого проспекта и улицы, ведущей к железнодорожному переезду и шоссе. Это большое двухэтажное здание с несколькими флигелями, с террасами, с ротондой для музыкантов, с площадкой, окаймлённой молодыми каштанами.

Здесь тоже стучат топоры. Строится отдельный павильон для лото. На лето приглашён симфонический оркестр. В главном здании расположены номера для гостей и залы с рулеткой и для игры в шмен-де-фер и баккара. В боковом флигеле играют в буль и в лото. Тут же находится ресторан.

Гости съезжаются к вечеру, и сейчас в ресторане пустынно. Столики убраны белоснежными скатертями. На каждом столике стоит кокетливый вазончик с гортензией. Лакей, с пробором молодого английского лорда, во фраке с шёлковыми отворотами, очень предупредителен и подаёт с изысканной ловкостью.

Его зовут Генрих. Он рассказывает мне про игру. Говорит про счастливца, который выиграл на прошлой неделе двести тысяч рублей.

Генрих вспоминает довоенную жизнь. Он вспоминает её с удовольствием.

— Были богатые господа!.. Денег никто не жалел!..

Он был тогда совсем молодым и жил в Майоренгофе на Лесной улице. А визави снимал дачу один московский богач — граф Бенгальский, первый богач во всей России.

Граф Бенгальский жил один в десяти комнатах, но держал двух лакеев, трёх горничных и четырёх лошадей... Носил шёлковое бельё и имел зубы из чистого золота... Это был настоящий аристократ... Большой барин...

И Генрих сокрушённо качает своей напомаженной головой...

Я покидаю игорное казино и медленно бреду к переезду. У закрытого шлагбаума, с зелёным флагом в руке, стоит дебелая сторожиха. Отсалютовав проходящему поезду, она открывает шлагбаум, скалит белые зубы и смеётся:

— Почекайте трошки, добродий... Зара починю...

Сторожиха на станции Булдури — украинка из Харьковского уезда...

На станции Булдури пусто. Дремлет на солнце продавщица газет. Спит буфетчик за стойкой. В ожидании очередного поезда на скамейке щебечут станционные барышни...

Но ярко светит весеннее солнце... Ласково улыбается море... Смеётся весело зелёный май...»