Как праздновался Иванов день в Латгалии: зарисовка из старой рижской газеты

Праздник на границе двух миров: древнего, где богам приносили мёд и цветы, и современного, где молодёжь после хороводов отправлялась танцевать фокстрот. В сущности, цивилизация редко достигает большего успеха, чем тогда, когда позволяет смоляным бочкам и фокстроту мирно сосуществовать в одну и ту же летнюю ночь. Вот о чем зарисовка Анатолия Бусурина, орбпубликованная в июне 1927 года в рижской газете "Слово". 

"Иванов день среди латышского народа принято праздновать широко. Латыши любят праздновать и повеселиться, но празднование Иванова дня даже у них выходит из рамок обыкновенного и выливается в грандиозный народный праздник. Обычай широко праздновать этот праздник укоренился среди латышского народа еще в те далекие времена, когда латыши еще не знали христианства и праздновали свой языческий праздник Трав, который впоследствии совпал по времени с Ивановым днем.

Праздник Трав латышами-язычниками почитался очень большим и праздновался несколько дней подряд. В праздновании были свои установившиеся традиции и обычаи, которые впоследствии почти полностью перешли в празднование Иванова дня.

Уже за несколько дней до праздника готовили яства и питье, готовили бочки со смолой и венки из цветов и дубовых листьев. В праздник Трав обыкновенно жители со всей округи собирались где-нибудь на холмах или горах (историческое значение в этом отношении имеет Синяя Гора — Зилайс Калнс). Хозяева в день праздника приносили с собой бочонки пенистого меда, хозяйки — сыр, масло, печеные пшеничные лепешки, девушки — венки из цветов и трав, молодые парни — разные вещи, сделанные в долгие зимние вечера для подарков девушкам, а дети приносили охапки свежескошенной травы.

Собравшись на горе, устраивали гигантский костер и приносили жертвы богам, бросая в пламя костра цветы, зерно, плоды, мед. Затем все усаживались на траву у расставленных кушаний, и начинались беседа, остроты, смех.

Скоро молодежь оставляла стариков, зажигала бочки со смолой на воткнутых высоких жердях, и начинались игры, пляски и хороводы. Пели песни, посвященные празднику; пели много, хорошо и красиво. Нередко девушки отделялись от парней, и начиналось состязание в пении. Задорные и насмешливые слова девушек сыпались на парней; последние не отставали и, в свою очередь, отвечали тем же.

В этот праздник мирились враги, заключалась дружба, и парни выбирали себе невест. Для народа праздник имел большое значение. На нем встречались окрестные жители, знакомились, узнавали друг друга, узнавали новости и заключали договоры.

Так праздновали предки латышей.

Теперь празднование Иванова дня приняло несколько иной характер. Мне пришлось быть на Иванов день около Кокенгузена, и я с толпой ходил от одной усадьбы к другой, встречая везде веселье, шум, радость, песни и угощение. Угощение до назойливости, до отказа.

Уже к вечеру, накануне Иванова дня, крестьянская молодежь, украшенная венками из дубовых листьев и одетая в лучшие праздничные платья, собирается в небольшие компании и иногда во главе с музыкантом, по большей части с одним гармонистом или скрипачом, отправляется по соседним хуторам поздравлять хозяев с праздником.

Встречные присоединяются к компании, и она все растет и растет. Все радостно и довольно бурно настроены.

Не столько сказывается крепкое домашнее пиво, сколько опьяняет настроение толпы и чудный летний вечер с запахами скошенной травы и душистой сосны.

Я бродил с толпой от одного хутора к другому. К ночи мы пришли в большую усадьбу, расположенную на горе. Еще издали было видно, как пестрая толпа, окаймляющая огромный костер, волнуется и движется. Доносились песни, слышалось традиционное «Лиго».

Но вот вокруг костра делается заметным сильное движение, отбегают тени, слышен смех, громкие голоса. Но что это? На высоких шестах начинают гореть смоляные бочки. Одна, за ней другая. Они разгораются все ярче и ярче и, наконец, озаряют ярким прыгающим светом всю окрестность.

Доносятся народные песни, а в перерывах слышны шутки, задорный девичий смех и дружное гоготанье парней. Подходим ближе. Пестрые национальные женские наряды перемежаются с праздничными одеждами мужчин. Костер разгорается все больше и больше, а вверху светят гигантские смоляные факелы.

Какая пестрая, красивая и живая картина!

Через четверть часа я сидел среди радушно угощавших меня крестьян и, немного пьяный от крепкого яблочного вина и домашнего пива, наблюдал, как веселится народ. Пели «Лиго», шутили, хохотали.

Появилась музыка: старик-скрипач, корнетист из отставных солдат и гармонист. Этот импровизированный оркестр организовал хозяин усадьбы и в нужный момент, как сюрприз, преподнес собравшимся гостям.

Скоро толпа поредела, остались только старики, уже порядком выпившие. Мне сказали, что молодежь ушла на лужайку танцевать па-де-катр и... фокстрот."