«Забытая мелодия для флейты» Эльдара Рязанова вышла осенью 1987 года — тридцать девять лет назад. И если сегодня пересматривать ее, труднее всего поверить не в то, насколько она старая, а в то, насколько она современная. Тогда это была почти газета.
Именно так ее и воспринимали современники. Еще недавно подобный сценарий положили бы на полку, потребовали бы смягчить, переписать, заменить слишком узнаваемое учреждение каким-нибудь условным трестом по производству пуговиц. Но наступила перестройка, январский пленум ЦК уже произнес магическое слово «гласность», и Рязанов с Эмилем Брагинским наконец получили возможность снять историю, которую придумали еще в середине семидесятых.
На экране возникло Главное управление свободного времени. Одно это название было великолепно. Государство уже добралось до человеческого досуга и теперь намеревалось руководить даже им. Где петь, что петь, кому выступать, кого разрешить, кого запретить, какой талант полезен, какой подозрителен и какой документ следует составить по поводу того, что гражданин вздумал самостоятельно распоряжаться несколькими часами собственной жизни.
Сегодня особенно смешно вспоминать, что зрителям 1987 года все это казалось сатирическим преувеличением.
И над всем фильмом звучала песенка Никитиных на стихи самого Рязанова — веселенькая, почти пионерская по интонации и совершенно убийственная по смыслу:
«Мы не пашем, не сеем, не строим,
Мы гордимся общественным строем».
В сущности, дальше можно было ничего не объяснять. Перед нами была целая философия существования. Человек ничего не производит, ничего не изобретает, не лечит, не учит, не строит дома и мосты. Но он необходим, потому что существует нечто гораздо более важное, чем дома и мосты: правильность. Кто-то должен удостоверять, что все происходит правильно. Кто-то должен согласовать. Кто-то — разрешить.
А лучше всего — запретить, потому что разрешение всегда опаснее запрета. За запрет редко наказывают. Разрешивший же принимает решение и тем самым становится уязвим.
Рязанов прекрасно это понимал. Поэтому его чиновники не злодеи. Вот что в фильме было действительно страшным.
Леонид Филатов играет вовсе не карикатурного аппаратчика из старого фельетона. Его Филимонов умен, обаятелен, ироничен, это человек со вкусом. Он умеет поддержать беседу, уместно пошутить, нравиться женщинам. Перед нами человек, которого при других обстоятельствах можно было бы даже полюбить. Да ведь его и любят!
Но постепенно выясняется, что внутри этого вполне живого человека уже построено маленькое Главное управление свободного времени. Там заседает внутренний начальник, работает внутренняя приемная, лежат папки, проставляются визы. Даже собственные чувства Филимонов пытается сначала рассмотреть на заседании самого себя.
Любовь к медсестре Лиде оказывается страшна не потому, что она запретная. Она страшна потому, что она несогласованная. В этом, наверное, и заключалась главная рязановская тема, которую поди ещё объясни нынешнему молодому зрителю.
В 1987 году над этим смеялись с каким-то невероятным облегчением. Казалось: достаточно назвать нелепость нелепостью — и она исчезнет. Достаточно показать на экране начальственного человека, который весь день перекладывает бумаги, — и общество наконец спросит: а зачем он вообще нужен?
Это была удивительная вера конца 1980-х: вера в разоблачительную силу смеха. Мы засмеемся — и стены рухнут. Мы скажем правду — и ложь исчезнет. Мы напечатаем то, что вчера запрещали, — и завтра непременно наступит свобода. Поэтому старые перестроечные фильмы сегодня иногда смотреть почти больно. Мы знаем продолжение, которого не знали люди в кинозале 1987 года.
Они еще стояли в очередях за билетами и верили, что смеются над прошлым. А история уже готовила им совершенно другое будущее. Точно так же воспринималась тогда повесть Стругацких «Отягощенные злом». Были критики, которые недоумевали — фантасты, вдруг написали о прошлом?!
Они писали свою последнюю совместную повесть во второй половине 1980-х, а действие одной из ее линий отнесли в будущее — в 2033 год. И какое же странное это было будущее для читателя эпохи перестройки! Там власти преследуют необычный лицей, вокруг него сгущается атмосфера подозрительности, а в конце дело доходит до силового разгона. В 1988 году все это могло показаться почти нарочитой архаикой. Какая милиция разгоняет лицей? О чем вы вообще, Аркадий Натанович и Борис Натанович? На дворе гласность, печатают прежде запрещенных писателей, вчерашние крамольные мысли обсуждают по телевизору, а вы зачем-то тащите в XXI век начальственное недоверие к свободно думающим людям.
Но у хорошей фантастики бывают неприятные отношения со временем: проходит несколько десятилетий — и вдруг выясняется, что это не писатели опоздали, а читатели слишком поспешили объявить прошлое закончившимся. И у «Забытой мелодии для флейты», как сегодня выясняется, есть одно удивительное свойство: Рязанов вроде бы снимал фильм о советской системе, а получился фильм о человеческой природе.
Система рухнула. Главное управление свободного времени исчезло. Исчезли райкомы, горкомы, многочисленные управления и отделы с табличками, которые еще недавно казались вечными. Исчезла сама страна, породившая эту бюрократическую вселенную. А песенка осталась. Более того — с годами она стала звучать даже акутальнее, чем в 1987-м.
Потому что «мы не пашем, не сеем, не строим» — это ведь не обязательно характеристика советского чиновника. Это универсальный портрет человека, чье общественное значение состоит прежде всего в том, что он знает, как другим следует жить.
Меняются слова. Вместо «указаний» появляются «рекомендации». Вместо «идеологической выдержанности» — «соответствие ценностям». Вместо заседания художественного совета — экспертная комиссия. Вместо секретаря по идеологии — специалист, координатор, советник, консультант. Но сама профессия удивительным образом переживает эпохи. Производить ничего не обязательно. Главное — правильно относиться к произведенному другими.
Строитель построит дом. Врач вылечит больного. Фермер вырастит хлеб. Инженер заставит работать машину. Учитель научит ребенка читать. Предприниматель откроет мастерскую. А потом обязательно появится человек с бумагой и объяснит им всем, правильно ли они это сделали.
И все же было бы несправедливо свести фильм Рязанова только к сатире. Потому он и называется не «Главное управление свободного времени», а «Забытая мелодия для флейты». Флейта здесь важнее управления. Когда-то Филимонов играл.
Когда-то в нем существовал другой человек — не начальник, не муж влиятельной женщины, не перспективный аппаратчик. Просто человек, который мог взять инструмент и извлечь из него звук. Потом он перестал играть.
Это и есть самая точная метафора всего фильма. Бюрократия страшна не количеством бумаг. Даже не запретами. Она страшна тем, что постепенно заставляет человека забыть собственную мелодию. Сначала он делает маленький компромисс. Потом еще один. Потом начинает угадывать желание начальника раньше, чем начальник его сформулировал. А однажды обнаруживает, что уже не помнит, чего хотел сам.
И вдруг появляется Лида. Возвращается флейта. Возвращается человек. На несколько минут оказывается, что под хорошим костюмом, должностью, квартирой, связями, привычкой говорить правильные слова еще что-то сохранилось.
Рязанов любил такие моменты. Его герои часто живут неправильно, но получают короткий шанс стать собой. Не обязательно навсегда (хотя бывает и такое — вспомните «О бедном гусаре замолвите слово…»). Но чаще на несколько часов, до утра, до следующего телефонного звонка.
Наверное, поэтому его лучшие фильмы пережили страну, про которую были сняты. Мы пересматриваем их уже не ради советского быта. Мы ищем там себя. И потому сегодня особенно странно слышать веселые голоса Татьяны и Сергея Никитиных:
«Мы бумажные важные люди,
Мы и были, и есть, мы и будем».
В 1987 году последние слова казались шуткой. Советский зритель смеялся: ну уж нет, ребята. Теперь-то вам конец. Началась перестройка, наступила гласность, газеты пишут правду, начальство разрешили критиковать. Еще немного — и эти бумажные люди исчезнут вместе со своими бесконечными согласованиями, визами, инструкциями и запретами.
Прошло 39 лет. Они действительно были. Они действительно есть. И, судя по всему, будут. Потому что общественный строй меняется гораздо быстрее, чем человеческая потребность распоряжаться чужой жизнью. И в сущности, сегодня, как и тогда, люди, которые сами не пашут, не сеют и не строят, по-прежнему могут считать себя чрезвычайно важными именно потому, что им поручено нечто, по их убеждению, куда более значительное.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.