Если посмотреть на Финляндию 1920-х — начала 1930-х годов, меньше всего хочется назвать ее образцом политической стабильности. Гражданская война 1918 года оставила страшный раскол. Для значительной части правых социал-демократы оставались почти законным представительством красных, а коммунисты — «рукой Москвы». Социал-демократы выигрывали выборы, но долгое время даже центристы боялись создавать с ними правительство (ничего не напоминает из новейшей истории?). Кабинеты парламентского меньшинства сменяли друг друга с головокружительной быстротой.
Правые радикалы похищали левых политиков, громили типографии, шюцкоровцы дрались с рабочими. В феврале 1932 года мятеж в Мянтсяля едва не закончился новой гражданской войной: вооруженные правые потребовали расправиться с «красными», а правительство было вынуждено готовить армию к подавлению мятежа.
Финская демократия выглядела ужасно. Но она работала.
Постепенно политическая элита поняла вещь, которую в межвоенной Восточной Европе понимали далеко не все: государство становится сильнее не тогда, когда половину населения заставляют молчать, а когда эта половина получает основания считать государство своим.
В 1937 году Аграрный союз пошел на союз с социал-демократами. Возникла знаменитая красно-зеленая коалиция. Бывшие противники гражданской войны оказались внутри одной политической системы не потому, что забыли 1918 год, а потому, что договорились жить дальше.
И вот тут выяснилось, зачем вообще нужна вся эта неприятная демократия с ее партиями, парламентскими склоками, компромиссами и бесконечными разговорами. Она понадобилась в ноябре 1939 года.
Кремль рассчитывал использовать старый раскол как рычаг. Слово «белофинны» было не просто метафорой советской пропаганды, оно предполагало существование и других финнов — красных, которых Москва собиралась освободить от «белых». Для них было заранее приготовлено правительство Отто Куусинена.
Но красных финнов в необходимом Москве количестве внезапно не нашлось. Рабочие Тампере, чьи отцы погибали от рук белых в 1918 году, пошли защищать Финляндию рядом с теми, кто когда-то стоял по другую сторону баррикад. Под Толваярви молодыми рабочими-призывниками командовал подполковник Ааро Паяри — человек, в 1930-е годы активно участвовавший в политических столкновениях на стороне шюцкора. Через двадцать лет после гражданской войны красные и белые стреляли в одну сторону.
Зимняя война 1939-40 гг. Финские пулеметчики на позиции.
Не менее важным оказался и языковой компромисс. Еще в 1920-е годы финские националисты требовали «одноязычной Финляндии», шведоязычное меньшинство настаивало на сохранении своих исторических прав, а столкновения между финскими и шведскими студентами временами по накалу мало уступали политическим потасовкам между правыми и левыми.
Но государство не пошло по пути простого решения — объявить язык большинства единственно допустимым и предложить меньшинству приспосабливаться. Финляндия сохранила равноправный статус финского и шведского языков и признала шведоязычных не досадным пережитком прошлого, а частью той же политической нации. И когда в 1939 году пришлось защищать страну, вопрос о том, кто «настоящий финн» — финский рабочий из Тампере или шведоязычный житель Хельсинки, — оказался совсем неважным. Ибо был общий ответ на вопрос, чья это страна.
Запоздалое прозрение
Улманис хотел добиться национального единства, уничтожив все политические различия. Финны в конце концов добились национального единства, признав право этих различий существовать.
Первый путь выглядел куда проще и надежнее. Никаких партийных дрязг. Никаких коммунистов и социалистов в парламенте. Никаких вечных выборов. Один народ, одно государство, один вождь.
Второй путь внешне выглядел отвратительно: социалисты, аграрии, шведы, финские националисты, бывшие красные и бывшие белые ругаются, голосуют, заключают коалиции, расходятся и снова договариваются.
Но когда пришла Красная армия, выяснилось, что демократия в нужный момент умеет забывать внутренние склоки – если она настоящая демократия.
Горькая ирония биографии Улманиса заключается в том, что уже после катастрофы он, кажется, понял это сам. Находясь в СССР и вынужденный давать письменные показания советским органам, бывший вождь сформулировал удивительную максиму: «Люди не хотят, чтобы их осчастливливали сверху, они сами хотят быть активными участниками улучшения своей жизни. Со временем все бы упорядочилось…». Лучшей эпитафии режиму 15 мая придумать невозможно.
Может быть, парламентская Латвия действительно была шумной. Может быть, партии действительно раздражали избирателя. Может быть, Сейм принимал решения слишком медленно, депутаты говорили слишком много, правительства менялись слишком часто.
Но, возможно, надо было просто дать ей время. «Со временем все бы упорядочилось».
Карлис Улманис хотел избавить латышей от необходимости постоянно спорить о том, какой должна быть их страна. Он хотел, чтобы они работали, богатели, растили детей и чувствовали себя хозяевами своей земли, пока он сам несет тяжелое бремя государственной власти.
И шесть лет латыши действительно могли чувствовать себя хозяевами. Пока летом 1940 года не обнаружили, что настоящий хозяин в стране был один.
И он уже всё решил за них.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.