Самый соблазнительный ответ — рушится большевизм — как раз кажется не самым вероятным. К лету 1918 года большевистская власть уже не держалась на одном Ленине. Существовал партийный аппарат, Иоаким Вацетис возглавил Красную армию и успешно переломил ход войны на волжском фронте, работала ВЧК, Москва и Петроград находились в руках новой власти, большевики контролировали центральные районы страны и важнейшие железнодорожные узлы. У них были такие крупные фигуры как Троцкий, Свердлов, Каменев, Зиновьев, Бухарин, Сталин, Дзержинский. Гражданская война от смерти одного человека автоматически не заканчивалась. Более того, первое последствие убийства Ленина почти наверняка было бы страшнее реального: Красный террор получил бы не покушение на вождя, а его труп и революционного мученика. Расстрелов осенью 1918 года могло стать даже больше.
Кто на место Ленина? Все!
Но затем начиналась бы гораздо более важная история. Перед большевиками вставал вопрос, на который у них не было ответа: кто теперь главный? В 1918 году Сталин ещё вовсе не тот Сталин, которого мы знаем. Он крупный партийный функционер, энергичный, безжалостный, уже проявляющий замечательные аппаратные способности, но никто не считает его естественным наследником Ленина. Троцкий значительно знаменитей и влиятельней, Свердлов фактически держит в руках партийную машину, Бухарин обладает колоссальным интеллектуальным авторитетом, Зиновьев и Каменев контролируют крупнейшие партийные организаци Петрограда и Москвы. Возникало бы коллективное руководство, в котором каждый достаточно силён, чтобы мешать другому стать новым вождём.
И именно здесь смерть Ленина могла самым неожиданным образом изменить судьбу страны. Не сделать большевизм мягким — на это рассчитывать не приходится, — а не позволить ему стать персоналистской диктатурой того типа, который сформировался при Сталине. Когда у власти сидят пять или шесть чрезвычайно амбициозных людей, каждый из которых боится усиления соседа, они невольно ограничивают хотелки друг друга.
Политическая олигархия может быть неприятной, жестокой и совершенно недемократической, но она всё-таки отличается от режима, в котором один человек росчерком пера объявит миллионы крестьян классовыми врагами, а затем отправить значительную часть партийного руководства под нож ежовщины.
А что у нас с НЭПом?
Парадокс состоит в том, что без Ленина экономическая политика первое время могла оказаться даже радикальнее. НЭП обычно связывают с ленинским именем не случайно. Именно Ленин весной 1921 года заставил партию совершить почти немыслимый поворот. Большевики несколько лет пытались уничтожить рынок, запретить частную торговлю и изъять у крестьян столько хлеба, сколько требовали города и армия. Затем выяснилось, что экономика не читает партийных резолюций. Промышленное производство рухнуло, города пустели, крестьянство сокращало посевы и восставало, а коммунистический эксперимент грозил закончиться потерей самой власти.
Ленин умел делать то, чего обычно не умеют революционные догматики: в критический момент он мог объявить вчерашнюю ересь сегодняшней партийной линией. Так возник НЭП – новая экономическая политика. Если Ленин погибает в 1918-м, такой поворот, вероятно, происходит позднее и тяжелее. Бухарин того времени находится левее Ленина, многие большевики по-прежнему верят, что рынок можно отменить декретом. Но голод, крестьянские восстания, экономический развал и исчезновение надежд на немедленную мировую революцию никуда не денутся. К 1921–1922 годам партийной верхушке всё равно пришлось бы сделать выбор между рынком и катастрофой.
Вот только НЭП без Ленина мог иметь одно фундаментальное отличие: со временем он перестал бы считаться временным отступлением. В реальной истории над НЭПом с первого дня висел приговор. Частная торговля разрешалась, но считалась подозрительной. Крестьянину позволяли богатеть, одновременно готовя идеологический язык, на котором богатого крестьянина объявляли кулаком. Нэпман был нужен экономике, но ненавистен пропаганде. Рынок терпели, ожидая момента, когда социалистическое наступление возобновится.
Но к середине 1920-х в партии уже существовал другой взгляд, прежде всего связанный с поздним Бухариным. Не надо ломать деревню, не надо начинать гражданскую войну против собственного крестьянства, не надо пытаться за несколько лет перескочить из преимущественно аграрной страны в индустриальный коммунизм. Пусть крестьянин производит больше, пусть торгует, пусть появляются кооперативы, частные фабрики, арендаторы и предприниматели. Государство может сохранить банки, железные дороги, энергетику, оборонную промышленность, нефтяные месторождения, крупнейшие металлургические заводы и внешнюю торговлю. Всё остальное вполне способно работать через рынок.
Через полвека эту формулу откроет Китай.
Россия идет китайским путем
Самое интересное в китайских реформах Дэн Сяопина заключалось не в том, что коммунисты вдруг полюбили капитализм. Они просто перестали путать рынок с политической капитуляцией. Коммунистическая партия Китая сохранила власть, армию, полицию, стратегические отрасли и контроль над государством, но разрешила миллионам людей зарабатывать деньги, создавать предприятия, торговать, инвестировать и становиться богатыми. И оказалось, что коммунисты вполне могут руководить страной, в которой существует огромный частный сектор, биржи, миллионеры и миллиардеры – и конец света почему то не наступает.
Советская Россия могла открыть это не в 1980-е, а в 1920-е годы. Получился бы своеобразный «Китай Дэн Сяопина» за шесть десятилетий до самого Дэна.
Государственные тресты контролируют уголь, сталь, железные дороги и нефть, но рядом существуют частные текстильные фабрики, магазины, строительные компании, рестораны, мастерские и транспортные предприятия. В деревне крестьянин остаётся хозяином своего хозяйства, продаёт продукцию на рынке, покупает машину, берёт кредит и нанимает работников. Западные фирмы получают концессии, немецкие инженеры проектируют заводы, американские компании поставляют станки, советские специалисты едут учиться в Европу и Соединённые Штаты. Коммунистическая партия при этом продолжает объяснять, что всё происходящее является особой стадией строительства социализма.
В такой конструкции нетрудно узнать Китай.
Миллионы спасенных жизней
Главное событие этой альтернативной истории произошло бы в 1929 году — точнее, не произошло бы. Не было бы великого перелома в сталинском смысле. Не было бы задачи за несколько лет загнать почти всё крестьянство в колхозы. Не было бы необходимости объявлять наиболее хозяйственную часть деревни классовым врагом, проводить массовое раскулачивание, уничтожать сложившийся сельский уклад и принуждать миллионы людей работать в системе, где результат их труда им почти не принадлежал.
Это вовсе не означает идиллии. Советское государство осталось бы авторитарным, налоги могли быть тяжёлыми, хлебные кризисы никуда бы не исчезли, власть всё равно пыталась бы выжимать из деревни средства для индустриализации. Но между высоким налогом и конфискацией хозяйства существует очень большая разница. Между государственным кредитом и высылкой семьи в Сибирь тоже. Вместо уничтожения наиболее активных хозяев государство было бы заинтересовано в том, чтобы они производили больше, покупали сельскохозяйственную технику и превращались в сельский средний класс.
Именно такая социальная эволюция спустя десятилетия стала одной из основ китайского рывка. Сначала крестьянину позволили распоряжаться результатом собственного труда, затем выросло производство продуктов, затем появились сельские предприятия, потом десятки миллионов людей перебрались в города, обеспечив промышленность рабочими руками, а страну — огромным внутренним рынком. Россия могла пройти эту дорогу гораздо раньше.
Конечно, за это пришлось бы заплатить. Сталинская индустриализация была не только жестокой, но и чрезвычайно быстрой. Нельзя отказаться от насильственного изъятия ресурсов у деревни и одновременно получить совершенно те же объёмы капиталовложений в тяжёлую промышленность. Альтернативная Россия 1930 года, скорее всего, производила бы меньше стали, имела меньше тракторных заводов, меньше танков и меньше индустриальных гигантов. Но вопрос заключается не только в том, сколько тонн металла произведено в конкретном году, а в том, какой ценой они получены и что происходит с экономикой через двадцать лет.
НЭПовская Россия сохранила бы миллионы эффективных хозяйств, предпринимательские навыки, частный капитал, нормальные денежные отношения и значительную часть специалистов, которые в реальной истории оказались под ударом репрессий. Она не объявляла бы инициативу подозрительной, прибыль — морально сомнительной, а самостоятельность — потенциальным преступлением. От голода 1930-х не умерли бы миллионы людей (наиболее адекватные оценки – 5-7 млн.) В короткой перспективе такая экономика развивалась бы менее эффектно, зато в длинной могла оказаться значительно устойчивее. Китайская история конца ХХ века хорошо показывает, насколько быстро начинает расти общество, когда государство перестаёт воевать с естественным желанием людей улучшать собственную жизнь.
