Не менее любопытной была бы судьба Сталина. Он, разумеется, никуда не исчезает и остаётся одним из самых способных аппаратных игроков партии. Возможно, он даже становится первым секретарём или главой правительства. Но стать тем Сталиным в историческом смысле этого слова, которого знамем мы, ему было бы значительно труднее. Троцкий после победы в Гражданской войне обладает огромным военным авторитетом, Бухарин — идеологическим, Каменев и Зиновьев — собственными аппаратами и группами сторонников. Никто из них не хочет позволить другому стать новым Лениным. Возникает система взаимного недоверия, которая способна годами сохранять коллективное руководство.
Первомайская демонстрация. А где же Сталин, почему его нет на трибуне Мавзолея? Наверное в командировку послали.
Именно такая модель позднее долго существовала в Китае после Мао: чрезвычайно сильная партия, но руководство, внутри которого разные группы вынуждены договариваться. Это не демократия, однако это и не ситуация 1937 года, когда вчерашнего члена Политбюро можно ночью арестовать, утром объявить шпионом, а вечером расстрелять. В альтернативной России Большой террор, скорее всего, просто не имел бы политических условий для возникновения.
Самый серьёзный аргумент против всей этой конструкции — война. Сталинская система создала огромную тяжёлую промышленность, без которой трудно представить победу над Германией. Если Россия идёт более медленным нэповским путём, не оказывается ли она летом 1941 года беззащитной?
Ответ не столь очевиден. Танков действительно могло быть меньше. Зато армия не пережила бы разгром собственного командного состава. Инженеров не арестовывали бы тысячами, крестьянство не хранило бы память о насильственной коллективизации, хозяйство обладало бы большей способностью самостоятельно реагировать на дефицит и спрос, а связи с западной промышленностью были бы значительно глубже. Кроме того, рыночная индустриализация вовсе не означает отсутствие оборонной промышленности. Современный Китай одновременно обладает частными ресторанами, автомобильными концернами, миллиардерами, рыночной торговлей и ядерными ракетами. Одно другому совершенно не мешает.
И самое главное – той, альтернативной России будет куда проще заключить военные союз с Западом против Гитлера еще до войны. И тогда 3 сентября 1939 года (еще одна важная дата!) войну Германии, напавшей на Польшу объявят не только Англия и Франция, но и Россия. При таких вводных она кончится не в 1945 году, а уже в 1942-м – а может и раньше. Промышленность Третьего рейха без захваченных ресурсов всей Европы просто не вытянет такую войну на два фронта даже на дистанции в пару лет.
Так что Россия переживет Вторую мировую и входит в 1950-е победителем.
Две страны на примере одного Гагарина
Вот здесь разница с реальной историей становится по-настоящему огромной. Реальный Советский Союз после войны превратился в военную сверхдержаву с атомной бомбой, огромной армией и колоссальной тяжёлой промышленностью, но повседневная жизнь его граждан оставалась на удивление бедной. Государство умело строить танк лучше, чем автомобиль, ракету лучше, чем холодильник, атомную подводную лодку лучше, чем удобный семейный дом. Это был не случайный дефект, а логика самой системы: потребитель находился в конце очереди после армии, промышленности и государства.
При долгом НЭПе такой разрыв мог не возникнуть. Частной фабрике выгодно делать хорошую обувь, потому что плохую не купят. Строительной фирме выгодно быстрее построить квартиру. Производителю автомобиля приходится думать о покупателе. У государства остаётся атомный проект, авиационная промышленность и ракетные заводы, но рядом существует огромная гражданская экономика, заинтересованная не в выполнении плана, а в продаже товаров.
Поэтому Россия середины 1950-х могла выглядеть совершенно иначе: ядерная держава, имеющая реактивную авиацию, развитую металлургию и мощную армию, но одновременно население, постепенно приближающееся по уровню потребления к Италии и Франции, и давно опередившее Португалию. Не догнавшее Америку после разрушительной войны, но и не живущее в отдельной экономической вселенной. В советских городах существовали бы частные рестораны, магазины, строительные компании, сервисные фирмы, кредит, нормальный рынок жилья, возможно — собственность на квартиры и дома. Рабочий автомобильного завода покупал бы автомобиль, инженер имел бы возможность открыть фирму, крестьянин — расширить хозяйство, а накопления граждан превращались бы не только в облигации государственного займа, но и в частные инвестиции.
Особенно показателен тут для примера кейс Юрия Гагарина. Первый человек, совершивший полёт в космос, после возвращения получил от государства всё, что полагалось советскому герою высшего ранга, включая четырёхкомнатную квартиру по месту службы — но не в Москве, а в районе будущего Звёздного городка. Но даже Гагарин не мог купить землю и построить себе хороший двухэтажный дом, как сделал бы на его месте прославившийся американский лётчик или спортсмен. Государство само определяло, чем следует наградить героя, и в секретном распоряжении Совета министров СССР от 18 апреля 1961 года тщательно перечисляло необходимое имущество: автомобиль «Волга», мебель, телевизор, радиолу, холодильник, стиральную машину, пылесос, пианино, постельное бельё.
Альтернатива: первый космонавт Земли дает интервью иностранным журналистам во дворе собственного дома.
Перечень доходил до деталей, которые сегодня выглядят почти анекдотически: первому космонавту планеты полагались два костюма, шесть белых рубашек, две пары обуви, шесть пар носков, шесть комплектов шёлкового нижнего белья и отдельно — шесть пар трусов и маек. В этом списке заключён едва ли не весь парадокс советской сверхдержавы: страна уже умела построить ракету, способную вынести человека за пределы Земли, но обычные предметы обеспеченной жизни оставались настолько дефицитными и ценными, что их выдачу Гагарину требовалось определять правительственным распоряжением.
Это и есть принципиальная разница между сверхдержавой бедных и сверхдержавой богатеющих. Реальный СССР сделал ставку на мощь государства, Китай после Дэна — на увеличение богатства общества как источник мощи государства. В долгосрочной перспективе китайский вариант оказался гораздо жизнеспособнее.
Более того, у такой России возникало бы огромное демографическое преимущество. Коллективизация, голод, репрессии и связанные с ними потрясения не только уничтожили миллионы людей, но и уменьшили число тех, кто мог родиться позднее. Более благополучная деревня и менее травмированное общество означали бы иное население страны к середине века. Рынок насчитывал бы сотни миллионов потенциальных потребителей. Для промышленного развития это почти идеальная ситуация: огромный внутренний рынок позволяет национальным компаниям вырастать до гигантских масштабов ещё до глобальной экспансии. Именно это позднее стало одним из преимуществ Китая.
А дальше происходило бы самое интересное — сближение с Западом начиналось бы не после краха коммунистической экономики, а в период её успеха. Запад после Великой депрессии и Второй мировой сам двигался от классического капитализма к смешанной экономике: государственные пенсии, социальное страхование, регулируемые банки, национализированные отрасли, бесплатное образование и медицина. Нэповская Россия двигалась бы в противоположном направлении — от почти полного государственного контроля к рынку. Один мир становился немного социалистичнее, другой — немного капиталистичнее, и где-то посередине они неожиданно обнаруживали множество похожих институтов.
Холодная война при этом вполне могла существовать, но напоминала бы скорее нынешнее американо-китайское соперничество, чем противостояние СССР и США. Вашингтон и Москва конкурируют за влияние, имеют ядерное оружие, подозревают друг друга и шпионят друг за другом, но одновременно торгуют. Американские компании продают России оборудование, советские государственные корпорации поставляют нефть и металлы, западные инвестиции участвуют в освоении Сибири, советские студенты учатся в Гарварде и Берлине, иностранные автомобили собираются под Москвой или Горьким. Политические отношения остаются холодными, экономические — чрезвычайно горячими.
Эх, Фанни, Фанни…
И вот тогда появляется вопрос, который может показаться провокационным, но который латышским стрелкам проливавшим за большевиков кровь, а потом перемолотым простроенным ими государством, показался бы логичным и правильным. Что, если главной трагедией России ХХ века было не то, что в 1917 году победили большевики? Что, если даже после Октября у истории существовало несколько развилок, а катастрофическим оказался выбор конкретной сталинской версии?
Фанни Каплан.
Китай ведь не отменил коммунистическую партию. Не вернул землю помещикам, не распустил Народно-освободительную армию, не восстановил парламентскую республику и не объявил Мао преступником. Он просто разрешил рынку делать то, что рынок умеет делать лучше Госплана, а государству оставил то, что оно считало необходимым контролировать. Результатом стала страна, способная одновременно производить смартфоны и баллистические ракеты, электромобили и атомные подводные лодки, миллиардеров и коммунистические съезды.
В этом смысле выстрел Фанни Каплан мог стать одной из решающих развилок истории. Если бы Ленин умер в августе 1918-го, его немедленно превратили бы в святого революции, его портреты всё равно висели бы на стенах, города называли бы его именем, школьники учили бы его биографию. Но одновременно исчезал бы человек, вокруг которого складывалась система преемственности, позволившая затем одному аппаратчику превратить партию в инструмент личной власти.
И получается, что самым страшным последствием выстрелов Фанни Каплан оказалось бы именно то, что они не убили Ленина? Впрочем, Игорь Губерман уже об этом написал:
За всё на евреев найдётся судья.
За живость. За ум. За сутулость.
За то, что еврейка стреляла в вождя.
За то, что она промахнулась.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.