В биографии военного человека трудно требовать большего количества исторической иронии. Он хотел стать генералом русской армии — и генералом не стал. Хотел свободной Латвии в свободной России — получил независимую Латвию и большевистскую Россию. Служил большевикам, не будучи большевиком. Стал первым главнокомандующим всеми вооружёнными силами Советской республики, хотя в старой армии не был даже причислен к Генштабу. Собирался, по-видимому, перебраться в независимую Латвию — и остался в Москве. Наконец, помог создать армию государства, которое через двадцать лет его расстреляло.
Он родился 23 ноября 1873 года в Курляндской губернии, в семье безземельного крестьянина. Родное имя его было Юкумс. Семья была многодетной, денег не было, и будущий главноком Красной армии с шести лет работал пастухом.
Можно представить себе множество символических подробностей этого детства, но лучше этого не делать. Биографы вообще слишком любят находить в детях будущих великих людей. Шестилетний пастух едва ли думал о стратегии, революции и судьбе Российской империи. Гораздо существеннее другое: университет был ему не по карману, и потому он выбрал офицерскую карьеру — государство соглашалось учить бедного мальчика за собственный счёт. Так Российская империя сама начала изготовлять одного из будущих строителей Красной армии.
Военная карьера Вацетиса была упорной и не особенно блестящей. Рижский учебный унтер-офицерский батальон (и, по некоторым данным, участие в расстреле демонстрации в ходе «кровавого воскресенья» в Риге, памятник жертвам которого нынче стоит памятник на набережной генерала Радзиньша), Виленское юнкерское училище, первые офицерские погоны, скучная служба в провицниальном полку. Он хотел подняться выше.
Затем была Николаевская академия Генерального штаба — мечта всякого честолюбивого офицера,Ю открывавшая прямую дорогу к золотым погонам с генеральскими зигзагами.
Там произошла неприятность. Вацетис окончил её в 1909 году пятьдесят вторым из пятидесяти трёх выпускников и к Генеральному штабу причислен не был. Он позднее объяснял неудачу своим непокорным характером. Такое объяснение вполне естественно. Люди вообще гораздо охотнее объясняют свои неудачи независимостью характера, чем недостатком способностей. Возможно, Вацетис был прав. Возможно, нет.
Но факт остаётся замечательный: человек, которого императорская армия сочла недостаточно подходящим для Генерального штаба, девять лет спустя оказался во главе всех вооружённых сил огромной страны — и будет воевать против людей, эту Академию успешно закончивших: против того же Деникина, которого тоже не сразу причислили к Генштабу (вот его — точно за непокорный нрав). Но революции иногда имеют своё представление о конкурсных экзаменах.
«Свободная Латвия в свободной России»?
Первая мировая война дала Вацетису то, чего не дала Академия. Он воевал в Восточной Пруссии, был тяжело ранен под Варшавой, получил полковничьи погоны и в 1915 году оказался среди латышских стрелков.И стал командиром 5-го Земгальского стрелкового полка.
Здесь впервые вполне обнаружилось то, что было, вероятно, важнейшей чертой его характера. Вацетис был латышом.
Утверждение кажется несколько банальным, однако в Российской империи офицер мог быть поляком, латышом, грузином или немцем и при этом считать национальность обстоятельством частной жизни. Для Вацетиса она обстоятельством частной жизни не была.
Со стрелками он говорил по-латышски, пел латышские песни. Считал латышских солдат более грамотными, развитыми и боеспособными, чем русских. В своим мемуарах (изданных только на латышском) о русских солдатах и офицерах отзывался чуть ли не с презрением. Позднее писал, что история дала латышскому народу редкую возможность собрать своих рассеянных сыновей в вооружённую силу: батальоны следовало превратить в полки, полки — в дивизии, дивизии — в корпус.
В этих рассуждениях уже довольно трудно различить, где заканчивается военная организация и начинается национальная идея.
Февральскую революцию Вацетис встретил с энтузиазмом. Большевиком он тогда, разумеется, не был. Более того, весной 1917 года, уже командуя 2-й Латышской стрелковой бригадой, он выступал за продолжение войны до победного конца и приветствовал Временное правительство от имени латышских стрелков.
Его формула была превосходна: «Свободная Латвия в свободной России».
Вацетис — командир полка.
В марте он говорил князю Львову об автономной Латвии, неразрывно связанной со свободной Россией. В мае восторгался Керенским и предлагал ему стать Верховным главнокомандующим — «Верховным вождём русской армии». Но через несколько месяцев этот поклонник Керенского служил его победителям.
Можно, конечно, назвать это приспособленчеством. Такое объяснение удобно и потому обычно бывает недостаточным. Вацетис, по-видимому, не столько переходил от одной политической веры к другой, сколько искал власть, способную одновременно восстановить армию и дать латышам национальное будущее. Весной ему казалось, что такой властью будет Временное правительство. Осенью стало ясно, что не будет.
К тому же он ненавидел вмешательство солдатских комитетов в командование, видел развал армии и обладал качеством, без которого редко делается большая карьера в революцию, — честолюбием.
Современники это замечали. Маленького ростом Вацетиса сравнивали с Наполеоном. Сравнение было, конечно, лестное и довольно опасное. Наполеонов революция любит только до той минуты, пока они ей необходимы.
Человек, спасший власть Ленина
После Октября Вацетис оказался рядом с большевиками. Он никогда не вступил в коммунистическую партию. Это одна из самых любопытных деталей его биографии. Первый главнокомандующий вооружёнными силами Советской России не был коммунистом. Зато у него были латышские стрелки. А в революции верный полк иногда значит много больше партийного билета.
В начале 1918 года Вацетис успешно действовал против польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого. Весной возглавил Латышскую стрелковую дивизию. При этом предусмотрительный командир имел запасной вариант: в случае крушения большевиков он собирался увести дивизию в Латвию.
Вацетис и Троцкий.
Это обстоятельство превосходно характеризует Вацетиса. Он служил советской власти, но судьбу латышских стрелков не желал связывать с ней окончательно. Большевики для него были союзниками, работодателями, возможно, орудием истории — но едва ли предметом веры.
Всё изменилось в июле 1918 года. В Москве восстали левые эсеры. Положение большевиков было чрезвычайно опасным. И здесь на сцене появились Вацетис и его латыши. Восстание было подавлено.
В тот тревожный день Вацетис оказался у Ленина. Они вместе с Подвойским ели хлеб в секретариате, отламывая от одного куска. Ленин спросил:
— Товарищ, выдержим до утра?
Выдержали. Есть исторические минуты, в которых дальнейшие десятилетия умещаются совершенно непостижимым образом. Ленин ест хлеб с латышским полковником царской армии и спрашивает его, сохранится ли до утра большевистская власть. Она сохранилась. Через двадцать лет этого полковника расстреляла созданная ею система.
А пока после этого судьбоносного и для него, и для всей шестой части суши июля карьера Вацетиса стала напоминать сказку. Он возглавил Восточный фронт, а 1 сентября 1918 года по предложению Ленина был назначен главнокомандующим всеми вооружёнными силами Республики. Пастух из Курляндии стал верховным военным руководителем России.
Правда, главнокомандующий он был своеобразный. Генерал Андрей Снесарев оставил чрезвычайно злой его портрет. Вацетис показался ему толстым, ординарным, упрямым человеком, окружённым латышами, «недоучкой» Генерального штаба и фантазёром.
Верить злым характеристикам современников следует осторожно. Особенно если один генерал пишет о другом генерале. Военные начальники обычно значительно выше оценивают собственные стратегические способности, чем способности коллег. Но одно Снесарев заметил совершенно правильно: вокруг Вацетиса действительно были латыши. Он им доверял.
Даже став главнокомандующим, занимался их назначениями, образованием, устройством частей и порой такими мелочами, как полковой оркестр. Его ставка в Серпухове охранялась его родным 5-м Латышским стрелковым полком. Это уже начинало беспокоить большевиков.
