Урок мракобесия: как школу Зельцермана признавали «врагом народа»

Мы с основателем педагогического центра «Эксперимент», учредителем и научным руководителем частной школы «Иннова» Брониславом Зельцерманом знакомы более двадцати пяти лет. Он ни разу не дал мне повода усомниться в его профессионализме. Наоборот, в значительной степени благодаря ему я более или менее знаком с современными образовательными системами и технологиями.

Зато официальные круги не раз подменяли профессиональный разговор политическим давлением. Вот и сейчас меня удивило известие о том, что программы школы «Иннова» не прошли аккредитацию. Кроме того, и Полиция безопасности (ПБ), и Госслужба качества образования (ГСКО), следуя прочной традиции латвийских властей, не удосужились конкретно, обоснованно и открыто сформулировать свои упреки. Потому я решил, что педагогическое качество тут ни при чем, и направился к Брониславу.

— Скажи, пожалуйста, несколько слов о становлении идеи и самой школы.

— История моего участия в общем образовании Латвийской Республики началась в 1987 году. Тогда на волне свободы тут начали собирать разные семинары, сюда стали приезжать очень интересные люди с различными, очень глубокими философскими, заодно и педагогическими взглядами. Короче, у меня появилась идея построить свободную школу.

Мы с ребятами (сейчас некоторые из них доктора наук и академики) подготовили проект, который назывался «Сельская школа Латвии». Он был сделан вместе с макетом уже к 1989 году. Предполагалось в Пурвциемсе для ребят из отдаленных сельских мест Латвии построить круглогодичный пансионат, в котором реализовались бы самые новые разработки в образовании.

В 1989 году я набрал пятилеток. В 1991 году мы открыли первый класс, а в 2002–м состоялся выпуск средней школы первого набора. 1991–2002 годы были для меня годами радости, годами эксперимента в образовании.

Ты видишь у меня на стене фотографию, вот эти ребята… Из семнадцати шесть докторантов и докторов наук. Есть профессор Мадридского университета, есть доктор экономики, который вернулся из Голландии, есть доктор математики, который вернулся в Латвию из Кремниевой Долины и Сингапура…

Но есть и руководитель собственной школы танцев, пятнадцатикратная чемпионка Латвии по спортивным танцам. У нее сейчас школа танцев в Швеции. Есть хорошие папы и мамы! В общем, достойные люди.

— Но как же получилось, что ты — создатель авторской системы целостного развивающего обучения — позволил (я тут следую утверждениям некоторых чиновников от образования) школе опуститься ниже общеобразовательных требований?

— Конечно, по ходу времени возникали некоторые нюансы. У ребят были очень хорошие результаты на различных олимпиадах и конкурсах. Начали появляться разные недоброжелатели. Но до 1998 года все было терпимо.

В 1998 году, когда было принято предварительное решение о полном переходе на латышский язык обучения, мы написали первую статью о том, что философски, научно, методически и практически этот проект не выдерживает критики. Я тоже подписал эту статью.

Не мог я стоять в стороне. И мне стали говорить: ну зачем, ну не лезь ты, у тебя же школа, зачем тебе высовываться, работай себе спокойно в школе… А в 2005 году был Конституционный суд, на котором обсуждалось, насколько правомерно введение билингвального обучения. Меня тоже попросили написать свое отношение. Мы написали. Понятно, какое — отрицательное.

Суд закончился в 2005 году, и тут я почувствовал повышенный интерес к тому, что я делаю. Но с очень странной стороны.

В конце 2005 года мне сказали, что в сентябре 2006 года мне в аренде помещений (у нас были экспериментальные классы в 22–й школе) откажут. После всех педагогических побед. Я начал интересоваться, откуда растут ножки. Мне потихонечку сказали, что ножки растут из двух букв.

— Полиция безопасности (ПБ)?

— Я был в районной управе по образованию. Мне сказали, что ничего конкретно не покажут. Но сказали, что в ПБ сказали: это хороший ход — не продлить мне аренду. Короче, мы должны были уйти. В июне мы решили, что создаем частную школу. За два месяца оформили документы.

Итак, «Иннове» десять лет. Вроде бы работали спокойно. Получили шесть лет аккредитации. И вдруг референдум про русский язык.

На самом деле этот референдум был реакцией на попытку провести референдум о переводе всех школ на латышский язык. Они тогда не собрали нужное количество инициаторов. И, как реакция на это, а также для того, чтобы понять — нужен ли вообще русскому населению Латвии свой родной язык, был заявлен референдум про русский язык.

Мы подключились. И вот тогда мы первый раз попали в отчет Полиции безопасности как организаторы референдума за русский язык.

— Значит, ты под колпаком как минимум с 2003 года?

— Так получается. До 2012 года у нас была аккредитация на шесть лет, а после 2014–го дали на два.

— Но почему главным фактором этой разборки становится школа? И почему ПБ не высказывает свои претензии тебе в лоб, а использует функционеров от образования как свою обслугу?

— Эти вопросы не ко мне. Школу я передал сыну. Но какая–то ангажированность, даже какая–то отработанная уже схема по отношению к школе чувствуется. Потому что сценарий стал повторяться.

В 2014 году за три месяца до аккредитации появилась анонимка, в которой было сказано, что в школе готовят не лояльных стране граждан. После этого пришла проверка из Государственной службы качества образования (ГСКО) и написала акт на 18 страницах. На аккредитации часть замечаний была признана, часть — нет. Нам дали аккредитацию на два года.

В феврале 2016 года опять анонимка. Но… подписана двумя буквами. Значит, вроде и не анонимка уже… Смысл тот же — готовят нелояльных. Повторяется то, что было в отчете Полиции безопасности.

Пришла одна комиссия. Потом экспертная аккредитационная. Посетила 19 уроков за день. Потом говорили с детьми. Остались довольны. Потом беседа с администрацией. И — в конце — с советом школы. Им понравилось. По окончании председатель комиссии пригласила администрацию и говорит: «Вы хорошо поработали, я вас поздравляю, вы будете аккредитованы».

И 25 апреля нам присылают первый документ, в котором написано, кто участвовал в комиссии, как проверяли, что нашли… После каждого пункта, смотри, тут в акте есть графа для выставления оценки. Эти графы были пустые. А по нормативным документам они должны согласовать с нами текст и оценки.

Мы звоним им и говорим: все классно, но поставьте оценки… И 26–го числа нам прислали текст с оценками по всем девяти критериям. В основном оценки хорошие. Несколько удовлетворительных. Нам дали аккредитацию на два года. Спасибо!

Но! До этого на TV3 была передача «Ничего личного» («Nekā personīga») об участии меня, Маргариты Драгиле (педагога центра, а не школы), Елизаветы Кривцовой, выпускницы «Эксперимента» 1996 года в подготовке к «Бессмертному полку — 2016».

И… после 9 мая прозвучал телефонный звонок: «А вы знаете, что вам отказано в аккредитации?» Я говорю: «Как это? Мы же получили документ». Но 20 мая мы получаем второй документ. Смотри — изменения в тексте минимальные. Но в двух местах изменены оценки: в одном на два балла ниже, в другом — на один балл ниже. А баллы такие, которые по нормативным документам не дают права на аккредитацию программ.

Это не все. Пришло еще и решение. В нем есть пункт номер семь. Там сказано, что аккредитационная комиссия, оценив имеющуюся в ее распоряжении информацию и учтя прозвучавшую в СМИ информацию о таких действиях учебного заведения, ее основателей, педагогов и выпускников/обучаемых, которые не способствуют укреплению принадлежности к Латвии и сплочению общества, а также созданию лояльного латвийскому государству и его ценностям общества, учтя и то, что в учебном заведении планируется проверка Центра госязыка, потому что руководитель учебного заведения и отдельные педагоги владеют латышским языком в недостаточной степени, а также учитывая отдельные противоречия в самооценочном сообщении за 2016 год, предложила отложить рассмотрение вопроса об аккредитации образовательных программ нашего учебного заведения.

— Я прочитал это решение. Есть громкие утверждения, но суть их не подтверждена фактами. А упреки в том, что вы не следуете букве, написанной бюрократами от образования, а ищете и создаете (в том числе используя и российские источники) новые подходы, по–моему, уже сами отдают безграмотностью. Что вы предприняли?

— Администрация сразу пошла к руководителю ГСКО и говорит: «Это откуда?» На что получила ответ: «Есть информация из ПБ». «Ну, так покажите». —  «Нет, я не имею права разглашать…»

Мы подготовили письменный документ, в котором надо подчеркнуть два принципиальных места. Первое — произошло изменение критериев оценки и некоторая правка заключения экспертной комиссии. Защитить свою точку зрения нас не приглашали. Хотя в нормативных документах написано, что это наше право.

Второй пункт — мы задали вопрос: по какому праву мнение ПБ учитывается при профессиональном оценивании деятельности школы? Мы ведь не знаем, в чем именно претензии. Хотя там, в тексте решения, записано: есть риски, что такая система обучения может привести к возникновению нелояльных граждан Латвии.

Итого у нас пока две претензии. Процессуальная и политическая. Если все же будет принят второй вариант, отказ в возможности изложить свои возражения, мы пойдем дальше защищать свои права.

А в СМИ до рассмотрения аппеляции прозвучала информация, что в аккредитации отказано школе. Это неправда. Отказано в аккредитации учебных программ. Таким образом, в связи с аппеляцией процесс должен быть остановлен. Но больше всего меня возмущает то, что официальные лица отвечают СМИ так, будто решение уже вступило в силу.

— Как это все отразилось, как отразится на детях?

— Если говорить о ситуации, в какую попали ребята, возьмем, например, девятый, выпускной класс. Все процессы прошли. Дети готовились к экзаменам, а где сдавать, было неизвестно. Первый экзамен — латышский язык. Надо сдавать в другом месте. Надо — так надо… Ребята сдают в другом месте. Посмотри отметки. 83, 88, 71, 60, 66… Это сверхнормально.

Проходят два дня. Звонок: «Вы не имеете права сами принимать следующий экзамен. Комиссия аккредитацию вам не продлила — все! Вы не имеете права принимать! Ищите школу! Мы можем вам помочь найти школу, которая примет у вас математику».

Математику надо сдавать на государственном языке. Короче, находим школу… Оформляем за один день все документы. И посмотри отметки — 10, 10, 8, 8, 9, 7. В другой школе…

И особенность тут еще в том, что по математике экзамен письменный и проверяется в Первой гимназии. То есть все зашифровано. Десять, десять, восемь… Что скажешь?!

Следующий экзамен — английский. Ребята опять идут не в свою школу. Восемь, десять, шесть, восемь, восемь, десять, восемь. В чужой школе у чужих педагогов, которых они видят первый раз в жизни… Хотя, с моей точки зрения, это нарушение прав ребенка.

— В чем именно?

— В том, что эти вот дети из девятого класса были поставлены в другие условия, чем те, в которых при выполнении той же задачи находились учащиеся других латвийских школ.
— Между нами, взрослыми, говоря, я это воспринимаю более серьезно. Детей без их ведома и согласия использовали для обеспечения интересов властных структур, ими манипулировали для того, чтобы нанести урон престижу их же школы.

Тем более что публичное обоснование публично высказанных упреков до сих пор отсутствует. А то, кто как связан с 9 мая, на мой взгляд, не дает ни повода, ни права априори судить как о профессионализме школы, так и о лояльности человека к своей стране. Но… возможно, девятый класс у вас прошел особую спецподготовку?

— Ну, хорошо, вот тебе диагностирующие работы в третьем классе. Детей в два раза больше. Ты видишь какую–нибудь цифру меньше шестидесяти процентов? Посмотри математику…

— 90, 94, 89, 90, 87, 96, 78… Вот русский язык — 100, 88, 98, 90… Мы идем впереди.

Кроме того, сейчас проходят международные соревнования. Группы, команды по шесть человек из класса, должны решать интеллектуально–творческие задачи в команде. Наши участвуют. Наш восьмой класс — первое место, четвертый и пятый класс — второе место, второй, третий и шестой класс — третье место.

Шесть классов в тройке призеров международных соревнований по тому, что наш министр объявляет как задачу, которая подлежит введению в школы после 2018 года.

Все орут, что у нас не обеспечивается умение учиться. А мои педагоги участвуют в этих разработках уже 30 лет. Авторы, с которыми я работаю много лет, уже все сделали, провели исследования, написали методику. Когда–то я прикидывал, что мы опережали страну лет на семь–восемь. Сейчас — года на три.

— Каковы будут дальнейшие действия со стороны школы?

— Если нам отказывают в рассмотрении аппеляции, то мы: первый вариант — признаем правоту комиссии и через три месяца подаем на аккредитацию повторно с высокой вероятностью, что аккредитации не будет. При этом дотация педагогам в школе будет снята. Это шесть тысяч евро в месяц.

При отказе это может длиться в лучшем случае полгода. То есть полгода будет считаться, что школа работает на неаккредитованных учебных программах. А через полгода мы или получаем ее, или опять не получаем.

Второй вариант. Как только мы получаем отказ, мы подаем в суд. Мы выходим против них. Они проигрывают. Но они подают иск выше. Мы тоже идем на второй уровень, потом в Верховный суд. По–моему, это может занять пять месяцев. Если они пойдут на это, они будут проигрывать, и… мы попадем в Европейский суд. И выигрываем на сто процентов.

Предъявив иск, по моим расчетам, сто сорок тысяч евро потерь. Опыт Европейского суда говорит, что нам могут вернуть четырнадцать тысяч. Стоит игра свеч?

Что станет со школой за это время? Сейчас мы продолжаем искать возможность диалога и компромисса.

— 21 июня состоялась встреча совета школы «Инновы» с ГКСО. Что она дала?

— Да, состоялась полуторачасовая беседа представителей совета школы с двумя чиновниками ГСКО. Выводы? «Мы проверяли, проверяем и будем проверять формальные вещи; — оформляйте все документы, как мы требуем, и все будет в порядке; — мы всегда найдем формальные вещи, за которые вам не дадим лицензию, если что–то будет не по–нашему».

О политических претензиях я умолчу. Появляется извечный вопрос: что делать? Пока будем думать. Формальной бумаги, официального ответа на нашу аппеляцию еще нет.

— А если не касаться школы, чего стоят наезды по поводу твоей личной нелояльности и нелояльности Маргариты?

— Это расправа чистой воды. Но… очень тонко осуществляемая. Кстати, должен сказать, что таких спокойных комментариев этого случая в латышских изданиях я давно не видел. Многие понимают, что это расправа.

Но похоже, что нашим чиновникам такая школа, как наша, не нужна. Умные, творческие, успешные выпускники — не их цель.
Но согласятся ли с ними родители и старшеклассники? Я не соглашусь. Времена на дворе иные.

Виктор АВОТИНЬШ.